Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

На несколько долгих мгновений я лишаюсь дара речи, потому что не знаю. Проклятье звезд, я действительно не знаю, почему люблю его так сильно. Но, может быть, любовь вообще не нуждается в причинах. Может быть, однажды она просто становится частью тебя, и с этого момента иначе уже невозможно.

И все же грудь болезненно сжимается. В его словах есть доля правды, но стоит мне подумать об Осиане, как эта правда начинает ускользать.

— Он моя семья. Единственный человек, которому было не все равно и который все эти годы оставался рядом со мной, — тихо говорю я, с трудом подбирая слова. — Единственный, кто не отвернулся от меня и моей магии.

— Единственный, о ком ты помнишь, что он не отвернулся.

Я невольно вздрагиваю.

— Подумай сама. — Он делает еще один осторожный шаг, словно боится спугнуть дикого зверя, готового сорваться с места от любого резкого движения. — Как удобно для Ордена, что за свою магию ты расплачиваешься памятью. Насколько проще Ордену было бы управлять тобой, если бы у тебя осталась всего одна нить, связывающая тебя с ними. Один-единственный человек, чью заботу ты еще помнишь, и по чистому совпадению именно он оказывается Ритфелвиром, которому жизненно необходимо, чтобы ты оставалась рядом.

Теперь слезы уже не удается сдержать. Они одна за другой катятся по раскрасневшимся щекам, горячие, обжигающие. Я торопливо стираю их, но на смену одним тут же приходят другие. Слова Талиесина ранят меня не потому, что он жесток и не потому, что хочет причинить мне боль. Они причиняют боль потому, что он вслух произнес то, в чем я боялась признаться даже самой себе.

Все эти страхи я годами прятала в самых дальних уголках собственного сознания, лишь бы никогда не смотреть им в лицо. Я хоронила их, заглушала, разрывала на части и делала все, что было в моих силах, лишь бы удержать их глубоко внутри себя.

Талиесин окидывает меня взглядом, и его лицо болезненно меняется. Плечи будто тяжелеют, руки бессильно опускаются вдоль тела.

— Пожалуйста, не плачь. Я сказал лишнее. Моя ненависть к Ордену заставила меня…

Тихий шорох отражается от железных стен.

Я резко втягиваю воздух и оборачиваюсь к проходу, ведущему наружу. На несколько мучительно долгих мгновений воцаряется тишина, нарушаемая лишь легким ветерком, который заносит в гробницу сухой лист. Тот медленно скользит по полу, царапая хрупкими краями камень. Я шумно выдыхаю и качаю головой. Все происходящее начинает давить на меня, а нервы натягиваются до предела.

— Мы получили то, за чем пришли, — говорю я, с трудом справляясь с дрожью в голосе. — Пора уходить.

— Встань за мной, — коротко приказывает он.

У меня внутри все холодеет.

— Почему?

Но в следующее мгновение шорох повторяется. Теперь он слишком громкий, чтобы его можно было списать на сухой лист. Я мгновенно выхватываю кинжал из-за пояса и становлюсь за спиной Талиесина, чуть сместившись в сторону, чтобы не сводить глаз с прохода.

Отступники один за другим врываются в гробницу, быстро выстраиваясь сплошной стеной между нами и выходом. «Орден», — успевает выкрикнуть мое сознание, пока я не замечаю темную пелену, затянувшую их глаза.

Дыхание становится прерывистым. В памяти вновь всплывают слова отступника, с которым я столкнулась в башне. Они хотят моей смерти. И Талиесина тоже. А раз проход полностью перекрыт, выбраться отсюда можно только одним способом — пробившись сквозь них.

Похоже, Талиесин приходит к тому же выводу одновременно со мной. Он поднимает руку и едва слышно произносит слово, призывая свою магию. Этого должно быть достаточно. Одного заклинания хватило бы, чтобы обратить отступников в ледяные осколки. Но уже в следующую секунду он глухо выругивается.

По спине пробегает холод.

— Что случилось?

— Проклятое железо, — рычит он.

Отступники бросаются вперед.

Талиесин хватает меня за руку и увлекает за саркофаг. Я прижимаюсь спиной к холодному камню, пытаясь выровнять дыхание. Первый противник появляется справа, и Талиесин без малейшего колебания вонзает меч ему в грудь. Воздух прорезает отвратительный хруст. Из раны густо вытекает черная кровь, распространяя тяжелый запах серы и гнили.

Я невольно отшатываюсь. Никогда прежде мне не доводилось ни видеть, ни чувствовать ничего подобного. У остальных отступников кровь была совсем другой. Но времени задумываться нет. Слева уже возникает новый противник, а почти одновременно еще один выходит на Талиесина справа.

Я не успеваю даже подумать.

Просто действую.

Вскидываю кинжал и срываюсь ему навстречу с тихим шипением, больше похожим на звериный оскал, чем на человеческий звук.

Отступник взмахивает клинком. Я резко отшатываюсь, пытаясь уйти с траектории удара, но все равно не успеваю. Лезвие скользит по нижней части щеки, и лицо мгновенно вспыхивает болью. Горячая кровь касается губ. Я машинально тянусь стереть ее, однако противник уже снова идет в атаку.

Второй удар летит мне в ребра. Я всем телом ухожу в сторону и в отчаянной попытке выиграть хотя бы мгновение резко выбрасываю вперед ногу. Удар приходится точно в цель, заставляя отступника глухо застонать. Он пошатывается, но почти сразу восстанавливает равновесие и снова бросается вперед. Я встречаю его своим клинком, однако не успеваю поймать нужный ритм. Он легко отбивает мой удар, сокращает расстояние между нами, и я с ужасом чувствую, как рука тяжелеет, словно наливаясь свинцом, а сердце колотится так быстро, что становится трудно дышать. Все это совсем не похоже на тренировки, и схватка с каждой секундой все сильнее ускользает из-под моего контроля.

И вдруг за моей спиной раздается яростный рык. Сталь с оглушительным звоном сталкивается со сталью, и взгляд моего противника невольно устремляется мне за плечо.

Этого мгновения оказывается достаточно.

Он не замечает моего выпада. Я бросаюсь вперед, и клинок с хрустом входит прямо в глаз, пробивает череп и почти мгновенно обрывает его жизнь. В лицо снова ударяет тяжелый серный смрад. Я дергаю кинжал на себя, но он намертво застревает в кости.

Пальцы сами разжимаются, выпуская рукоять. Я в оцепенении смотрю, как отступник медленно оседает на каменный пол. Остекленевший взгляд по-прежнему устремлен на меня, а из глазницы торчит мой кинжал. Черная кровь стекает по его лицу, точно слезы.

Но вместо облегчения меня захлестывает новая волна боли. Лицо горит так сильно, что перед глазами начинают плясать черные точки, а пол под ногами будто приходит в движение. Возможно, рана оказалась гораздо глубже, чем я решила сначала.

Стиснув зубы, я сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени, и пытаюсь восстановить дыхание.

Наверное,