Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

– Понимаю. – Шатен нехорошо прищурился, и Люба смекнула, что сболтнула лишнее.

– Значит, уже не дружите?

«Врать нет смысла», – решила десятиклассница и снова повернулась к шагавшему позади парню:

– Не дружим. Поссорились. Навсегда. Можешь больше не бояться за свою шкуру, Тимофей.

– Так я и не боюсь! – рассмеялся юноша, поравнялся со сверстницей и приобнял её за плечи. – Ты бы в любом случае решила всё в мою пользу, правда, куколка?

Поспелова, затормозив, возмущённо вперила взгляд в его наглые голубые глаза.

– Не поняла?

– Всё ты поняла! Могла молчком стоять и не вмешиваться, пока этот хер права качал! Но нет – вмешалась и попросила за меня! Что, Люба, не всё равно было, да?.. Признайся – я тебе нравлюсь! Ночами обо мне грезишь, уверен! Может, договоримся о чём-то большем, а?

Степанченко протянул руку, чтобы погладить тихоню по лицу. Люба ударила по его кисти, отпихнула в сторону, но ровесника это не остановило. Он схватил её за талию, притянул к себе. Девочка дала отпор и, вырвавшись, быстро пошла прочь, зная, что обидчик, не отставая ни на шаг, идёт следом.

– Юбочка у тебя прикольная! Я всё шёл позади да наблюдал, как её ветром поднимает. Опаньки! Опять порывом задрало! – Тимофей, веселясь, схватил одноклассницу за бёдра. – Хватит строить из себя недотрогу и делать вид, что не думаешь обо мне! Я же тебе нравлюсь, сознайся, вредина!

– Охренел?! – Школьница повернулась, пихнула Тимона в грудь и отскочила на шаг. – Не нравишься! И никогда не нравился! Просто испугалась ваших тёрок, и всё!

– Испугалась?!.. Брешешь! Тебе было выгодно, чтобы цыган меня поломал, но ты этот шанс не использовала! Я наблюдал: ещё чуть-чуть, и ты бы на колени кинулась перед Ибрагимовым просить за меня! Ну давай же, иди-ка сюда!

Парень опять схватил Любу и насильно полез целоваться, пустив свои руки гулять по девичьей юбке. Тихоня, брыкаясь, с горем пополам освободилась от грубых непрошеных объятий. Взбешённая, девочка поняла, что последние капли уважения и страха к Степанченко в её душе испаряются напрочь.

– Какой же ты неудачник, Тим!.. Боишься Ибрагимовых, как огня, позволяешь Сэро запросто скрутить себя в рогулю, и, вместо того чтобы взять у братьев реванш, заявляешь мне, что тебе льстит, если б я, слабая девчонка, стоя на коленях перед близнецами, молила за тебя, парня, о пощаде?! Серьёзно?!.. Фу, Тимон! Как же это не по-мужски! Где твои достоинство и самоуважение? Не стрёмно?!.. Какого хрена постоянно ко мне лезешь? Больше девочек не нашлось, да?! Ну, давай же, пойди засунь свои грабли под юбку Рашель – ах нет, не засунешь, потому что стремаешься её предков-юристов! Ты, Тимофеюшка, добр ко всем, кроме меня! Бил, унижал. Хорошего слова за всю школу не получила. И знаешь, как-то странно теперь слышать такие выводы о моём интересе. Хочешь знать мои чувства? Лови: ненавижу и не доверяю. Получите, мистер, и распишитесь! Ох да, на посошок, чтобы больше не мечталось: это я слила тебя завучу насчёт изрисованной физики! А если будет надо – подставлю с потрохами ещё раз. Съел?!

Степанченко стоял, будто облитый помоями, не веря своим ушам.

– Ты слила?!..

– Да, я. Хавай, Кабан!

– Ах ты ж сука! – взбеленился он. Прыгнув зверем, он схватил одноклассницу за шею, нагнул и хотел было ударить коленом в живот, но та умудрилась выкрутиться и отскочить.

Люба огляделась: улица, опять, как назло, была пустая. Она, не помня себя от страха, стартанула за куст сирени. Жаждавший расправы Степанченко – за ней. Когда парень уже почти нагнал, схватив за ветровку так, что вещь затрещала по швам, Поспелова развернулась к нему и дурным голосом заверещала.

Душераздирающий крик разбил безмятежную апрельскую тишину. Во дворах очнулись дремавшие собаки и, недовольные отвратительным нарушением общественного порядка, бурно заголосили нестройным хором на всю округу. Злобная остервенелая собачья брехня отрезвила Тима.

– Чего ты визжишь…

Не успел испуганный пацан договорить, как тихоня, набрав побольше в лёгкие воздуха, заголосила на высоких нотах опять. Псы во дворах ударились в лай ещё пуще.

Степанченко, очухавшись от Любиной внезапной выходки, шагнул к ней и крепко зажал рот рукой.

– Дура! Чего орешь?! Людей пугаешь! Заткнись, пока зубы не выбил…

– Эй вы! – Раздалось сбоку. – Что у вас тут происходит?!.. Руки от её рта убери!

К школьникам с дороги, поспешно бросив велосипеды на траву, бежали какие-то работяги – мужики лет под тридцать, видимо, ехавшие домой на обед.

– Всё хорошо! – Тимон сделал приветливое лицо. Напрягшиеся физиономии двух амбалов, прискакавших на визг Поспеловой, не сулили ничего хорошего. – Мы с подругой немножко поспорили…

– Врёт он всё! – подпрыгнула, взвизгнув, Люба, не дав однокласснику договорить. – Дяденьки, не верьте ему! Никакой он мне не друг! Он меня бьёт!

– Что-о-о-о?! – потемнели от услышанного мужики и грозно двинулись к шатену.

– Ненормальная, Поспелова?!.. Что ты мелешь?! – не на шутку перепугался Степанченко. – Она на меня наговаривает!

– И не наговариваю! – ударилась в слёзы ровесница. – Дядечки, милые, Тимофей достал! Он меня преследует! Обижает! Постоянно в школе обзывает, бьёт, а сейчас лапал!.. Помогите, прошу! Я его боюсь!

– Ах ты ж мелкая подлая мразь! – Рабочий побагровел от презрения, подняв десятиклассника за ворот. – Девочек, козлина, бьёшь? Кулаки чешешь? Щас мы с Толяном объясним тебе на пальцах, как должен вести себя настоящий мужчина!

– И объясним, и вобьём, чтобы не подзапамятовал, – выдал густым басом Толян. – Довоспитаем, если мамашка с папкой ума не дали выродку. А ты иди, девонька, домой! Не бойся – больше он тебя не тронет!

Понурая тихоня, шмыгнув носом, пролепетала «спасибо» и нерешительно пошла прочь. А Тимон, едва работяги повернулись к нему для серьёзного внушения, только и успел увидеть за их мощными плечами да бычьими шеями, как Поспелова мигом вытерла слёзы, мстительно улыбнулась ему, скорчив злорадную глумливую физиономию, издевательски высунула язык и, показав напоследок однокласснику фак, подпрыгивая от удовольствия, скрылась за поворотом, с насмешкой послав шатену напоследок быстрый воздушный поцелуй.

Глава 20

Когда-то давным-давно первые поселенцы обустроили старое кладбище на краю молодой станицы. С тех времён станица значительно разрослась, превратилась в небольшой город, а погост оказался окружён домами, построенными позже за его пределами.

С двух сторон его шла оживлённая асфальтированная дорога, но шум машин слышался только у самой ограды. Стоило же уйти вглубь территории – и человека поглощала почтительная гнетущая тишина. Её нарушали деревья, шумевшие в ветреные дни, да вороны с сороками.

Люба, сидя на скамейке, разглядывала обрушившийся неподалёку ствол сосны, переломавший несколько