Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

– Я здесь, если честно, редко чувствую себя спокойно, – поделилась девушка, нарушив усталое молчание.

– Почему? – откликнулся куривший Денис, задумавшийся о своём.

– Карканье угнетает. Будто попадаю из внешнего мира в другой, что вырывает почву из-под ног.

Коробкин непонимающе пожал плечами.

– Не знаю, Люба… Мне здесь хорошо. Всегда чувствовал себя на кладбище нормально.

– Я в курсе. Даже спать умудрялся! А мне вечно тревожно.

– Мёртвых боишься?

– Скорее, постоянно ощущаю чьё-то незримое присутствие. Поэтому с почтением отношусь к погосту. Сорвать ветку с дерева или цветок с могилки, усесться на надгробие – сохрани Боже! Святотатство – переться сюда с бухлом, ржать и дурачиться.

Шатен улыбнулся.

– Мёртвым всё равно.

– Не всё равно! Брать отсюда ничего нельзя! Мёртвых не тревожат. Их мир – не наш. И переходить из-за глупости или бравады эту грань крайне опасно! – запротестовала испугавшаяся Поспелова.

– Конечно, нельзя, не спорю. Тоже в какой-то мере верю. Всё, что растёт на этой земле, принадлежит мёртвым. Но, на мой взгляд, умершим пофигу, зачем ты приплёлся к ним на могилы. Главное, пришёл, сидишь, навестил – и этого достаточно. А причина твоего прихода уже вторична – по глупости или скорбишь… Все мы рано или поздно в земле будем.

Коробкин встал с лавочки, потянулся уставшим от работы телом и осмотрелся.

Станичники готовились к Пасхе и поминальным дням, вычищали надгробия своих близких: красили оградки вокруг клочка семейной кладбищенской земли, столики и скамейки, белили деревья, мыли памятники, пололи, садили цветы. Школьники припёрлись сюда, по меркам местных, довольно поздно: к четырём вечера (вечернее время для посещения захоронений считалось нечистым) – и трудились уже в малом да редком окружении запоздалых горожан.

Поспелова должна была прийти прибирать могилы с Александрой Григорьевной, но их отношения не задались с утра. После взрывной ссоры в зале стычки между матерью и дочкой участились, возрастая по амплитуде ругани всё выше и выше.

«Сегодня поцапались из-за треклятой уборки. – Люба нахмурилась, невольно дотронувшись до ударенного лица. – Вот чего она прицепилась? Толком я не видела раньше, чтобы мама вообще убиралась. Полы мылись ею дай Бог если раз в месяц. Дорогущие шерстяные ковры подметаются соломенным веником, гоняющим вонючую пыль с пола на занавески, мебель, люстры и стены… Мама много работает, но всё же… Её несвежие вещи валяются комком по всему дому. Где манатки бросили, там и тусуются, пылью прорастают, пока о них не вспомнят… Ха! Когда-то хату драили папа и брательник, но потом на свет Божий вылезла я, на своё горе умудрившись оказаться девочкой, и мне тут же впарили обязанности по родненькой вотчине».

Шура Поспелова считала, что прямой долг подрастающей девочки – уборка и другие хозяйственные задачи, да находила обязательным пунктом воспитания этот самый долг в родную кровинушку вбить. Малейшее неповиновение каралось эффектно, в несколько этапов, стремительно сменявшихся из-за нетерпеливости да непримиримой требовательности главной хозяйки, впадавшей в безрассудную остервенелую свирепость со скоростью света. Сначала мать просила. Через пять минут, грозно насупив брови, сурово предупреждала. А ещё через десять обрушивался на младшего отпрыска буйный водопад убийственных оскорблений и отборной брани. Затем разгневанная женщина распалялась, и в ход пускались кулаки, затрещины и любые предметы, удобные для физического насилия. Что хотела младшая Поспелова: дочитать ли книгу, дописать работу, попить чая или уйти по делам – товарного кассира не волновало. Мыть полы здесь, сейчас – и никаких разговоров.

Тихоня настолько за прожитые годы затуркалась от мгновенного озверения матери, что, дабы избегать грязных обзывательств и болючих побоев, приучилась подчиняться безапелляционным приказам как можно быстрее. Подросток выучила назубок, путём робких проб и горьких ошибок, что слушать её просьбы и пожелания никто на Солнечном 27 не будет.

«В этот раз всё получилось иначе. Ты попросила убрать дом, я отказала. Ну и, как обычно, понеслось», – усмехнулась девушка.

– Дубина стоеросовая! Мхом заросла, скотинушка немытая! – орала мать с утра пораньше.

– Заросла ты, а не я. В моей комнате чисто, – парировала десятиклассница, стараясь сохранить спокойствие. Мамины нападения всегда выбивали её из равновесия. – Набросала своих вещей в зале? Так убери сама, домработниц здесь нет. Нам ещё на кладбище топать около часа. Не хочу плестись туда с тяпками да вёдрами в выжатом состоянии.

– Ах ты ж … ! – оторопела старшая Поспелова.

Люба не стала оставаться в гостиной, чтобы дослушивать тираду, и вышла в веранду, дабы обуться, сходить в сарай и приготовить инвентарь для похода. Женщина метнулась за ней с бранной речью и, видя, что дочь её игнорирует, схватила с пола ботинок мужа и треснула им со всей дури подростка по затылку. Десятиклассница, не ожидавшая удара, изумлённо повернулась и больно получила обувью по голове и лицу ещё несколько раз. Копившаяся годами ярость накатила на тихоню, и она, перехватив руку Шуры и вырвав ботинок, ударила с размаху в обратную.

Александра оторопела. Люба, красная, зло дыша, остановилась, готовая при нападении дать сдачи опять. Мать замахнулась – дочь, приподняв обувь, приготовилась в ответку. Искорёженное гневом лицо родительницы – с поджатой челюстью, бешено выпученными глазами – приобрело налёт опасливого испуга.

– Ах вот как?! Драться?! С матерью?!.. Вырастила тварь на свою голову! – прошипела хозяйка и подняла руку опять, но уже не смело. Напуганная девочка, не выходя из оборонительной стойки, бледная и решительная, тут же занесла ботинок отца для удара. Мать немного потопталась, размышляя, продолжить драку или сдаться, а затем, сделав выводы, робкой поступью, спиной вперёд, ретировалась в дом, несмело продолжая обзываться. Тихоня поняла, что отбилась, но облегчённо выдохнуть не смогла, чувствуя себя небезопасно и постоянно ожидая нового подлого нападения.

Редкие обзывательства обиженной хозяйки, осознавшей к своему неудовольствию, что власть над ребёнком при помощи кулаков безвозвратно прошла, всё ещё доносились из глубин отчего дома:

– Вот и катись убираться сама, раз мать родную ни в грош не ставишь! Иди, позорься перед честным народом, глазами бараньими моргай, что в одиночку в свои годы к могилам ходишь, бесстыжая рожа! Пусть приличные люди смотрят и смеются!

«Ой, да ради Бога! Кому я там сдалась!» – подумала тихоня, сходила к соседке и позвонила Коробкину, который не раздумывая согласился.

Люба с удовольствием оглядела сильную широкоплечую фигуру парня, стоявшего к ней спиной, жёсткий старый кожаный ремень, перепоясывавший потёртые, видавшие виды джинсы. Тихоня чувствовала грубую энергию ровесника, будоражившую её чистое девичье сознание, и ощущала лёгкую волнительную негу.

– Все станичники убирают, походу, могилы только перед Пасхой, а в течение года и не вспоминают, – заговорила Поспелова. – Моя