Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

Вчера Тимофей сидел с Инной Таран, низкорослой массивной брюнеткой, всегда исполненной по-королевски важного спокойствия. Инна была единственной, кому шатен не приседал на уши, зато доверял, уважал и крепко дружил. В понедельник и вторник Степанченко медово пел об особом отношении круглой отличнице и командиру класса Нине Гончаренко, а сегодня с утра показательно ухлёстывал за Аней Рашель. Люба лицезрела, как весь урок географии Тимон, усевшийся на соседнем ряду, обнимал блондинку за плечи да, нежно прикасаясь губами к алому ушку, сладко мурлыкал. Разомлевшая от сахарных речей Анюта не помнила себя: остаток первой смены она ходила розовая, горячая, смущённо-потерянная, с влажными, покрытыми поволокой глазами.

«И ни одна в упор его расквашенную морду не видит! Млеют и только! Ни фонарь, ни битая губа никого из девок не отталкивают! – изумлялась тихоня. – Потому что боятся? Или потому что гад в их глазах неотразим? Только Виноградовой достало храбрости с его разноцветной рожи поржать, и то никто в классе тему не поддержал. Мне бы так! Почему Степанченко всё легко даётся и многое сходит с рук? Ему ребята верят больше, чем себе! Если б Игнат попробовал девкам лапшу вешать, его бы зачморили».

Поспелову мучило, что Степанченко был с одноклассницами – у всех на виду, без крохи стеснения – ласковым и приветливым, а её публично оскорблял, в безлюдном месте бил и домогался. Люба, огорчаясь, недоумевала с роли, отведённой ей в 10 «А» благодаря Тимону, а также изумлялась, насколько иначе она сама видит мальчика в отличие от других. За почти пройденный десятый год обучения всеобщий любимчик раскрылся для неё с настолько неприглядной стороны, что вызывал уже не только явную опаску, но и еле сдерживаемое отвращение. Наносной лоск и блеск всеми желанного Тимофея тускнел в её глазах перед бездонностью той невидимой грязной изнанки, что имела честь не раз предстать перед ней так откровенно и омерзительно.

– Раздастся малейший писк в мою сторону, – ядовито прошептала Люба в ухо шатену, воспользовавшись всеобщей сутолокой в школьной столовой. – От тебя ли, от твоих уродов-друзей: гарантирую проблемы почище, чем Коробкин!

Услышав фамилию закадычного друга Ибрагимовых, Тимофей затравленно уставился через плечо на бывшую жертву. Поспелова поняла, что, блефуя, попала в точку, и мстительно усмехнулась:

– Не смей меня трогать, понял?!.. Ни своими руками, ни чужими! Больше я себя в обиду не дам!

***

«Осталось как-то без разговоров разойтись миром с Сэро, и можно жить спокойно», – размышляла девочка, прогуливаясь от библиотеки по цветущей улице солнечной станицы.

После субботней уборки кладбища, чувствуя себя виноватой перед мамой, когда-то похоронившей умершую в муках маленькую дочь, Люба решила помириться и в воскресенье навестила её на ж/д.

Старшеклассница, склонившись над книгой, молча слушала сальные перешучивания хамоватых работниц, зашедших к матери с бумагами, когда товарную кассу посетил по своим делам Ибрагимов Алмаз.

Едва переступив порог, старший Ибрагимов одарил внимательным взглядом девочку, скромно сидевшую в углу. Тихоня покрылась пунцовыми пятнами и, робея, сжалась на стуле. Мужчина, приметив её смущение, не стал нагнетать обстановку.

Глава цыганского семейства был одет скромно, неопрятно – по-рабочему, но это никак не портило его привлекательности. Обе коллеги, находившиеся в кабинете, разом притихли. Дородные тучные женщины бальзаковской поры подобрались, встряхнулись, приосанились настолько, насколько им давали эту возможность тела, давно потерявшие свои изгибы в многочисленных обжорствах. Грубые злые черты их ярко накрашенных лиц засветились умилением и благолепием. В помещении запахло кокетством.

Стены кассы загудели от заигрываний и полунамёков стрелявших разукрашенных очей. Алмаз Иштванович сдержанно отвечал на скользкие шуточки, держал дистанцию. Но ни удерживаемые им рамки приличия, ни вежливость не могли прикрыть ни его авантюрной натуры, ни особой житейской мудрости, которую можно было накопить только пройдя биографию, богатую на спонтанные приключения и подвохи судьбы.

Юная Поспелова сердцем понимала, почему женщин, – скорее всего, давно и счастливо замужних, – попавших под чары Алмаза, так штормило. Точно так же сносило её, неопытную дурёху, от нахала Сэро, легко располагавшего к себе. В отце же в силу отжитых лет было больше выдержанного зрелого шарма.

Александра Григорьевна вежливо ответила цыгану по делу, стыдясь поведения разошедшихся товарок. Он, поблагодарив, вышел из кассы, на прощание опять одарив школьницу прозорливым взглядом. Девушка оторопела и почувствовала себя ещё неуместнее.

«Теперь я знаю, в кого ты такой уродился! Даже разрез глаз отцовский», – раздумывала Люба, держа две тяжёлые сумки, гружённые продуктами, пока мама закрывала громоздкую входную дверь в товарную кассу.

– Здравствуйте! – донеслось Поспеловым в спину вальяжное приветствие, произнесённое нараспев.

Десятиклассница опрометчиво повернулась и тут же об этом пожалела: «Лёгок на помине!»

На пустой привокзальной площади, наискосок, метрах в пяти от них, присев на корточки, Сэро гладил приблудившегося кота, а рядом стояла, переминаясь с ноги на ногу, его красавица-сестра.

– При… – не успела договорить Руслана, как младший брат предупредительно слегка ударил её рукой по ноге, с усмешкой наблюдая за Любой, поменявшейся в лице.

– Здравствуйте, – сухо ответила Александра Григорьевна, моментально узнав повесу, бесстыже глазевшего на них.

– Вам сумки помочь до дому донести? – громко поинтересовался он, игнорируя напрочь недовольство старшей Поспеловой.

– Нет, спасибо, мы справляемся, – резонно ответила товарный кассир, смерив его строгим взглядом.

Сэро встал, напоследок почесав приластившегося кота за ухом, и уверенно зашагал Поспеловым наперерез.

– Руки отвалятся так справляться, – заметил он, не сводя с позеленевшей Любы проказливого взгляда, будто приготовился вот-вот похулиганить. И тихоня знала – ему это ничего не стоило.

– Не беда! – запротестовала Александра. – Мы привыкшие. Жизнь научила быть сильными!

– Ну, Вас-то научила, а дочке разве обязательно? – мило улыбнулся Сэро. Школьник развлекался, видя, как белая, будто смерть, Люба боится, что он проболтается грозной маме про их ушедшие в прошлое отношения.

«Если он щас даст понять, что близко знает меня, мне дома – хана! Ой-ой-ой, Сэро, ну пожалуйста, не надо! Ну что тебе стоит?! Прошу, умоляю: только не при маме! Будь человеком!» – причитала девочка, перепуганно таращась на парня, забавлявшегося с её молчаливой истерики.

– Мамзель, позвольте Вам помочь! – ухмыльнулся сорванец и потянулся за авоськой, что держала тихоня.

– Лишнее! – попыталась его обойти злившаяся Григорьевна. – У вас свои дела есть!

Кто-то резко выхватил у Любы другую авоську. Имир, неслышно подъехавший сзади на велосипеде, повесил сумку на руль и быстро забрал у девочки вторую.

– Добрый вечер, Александра Григорьевна! – учтиво поприветствовал товарного кассира отличник, затем мельком взглянул на сверстницу и, считав её страхи, понимающе промолчал. – Обе сумки отвезу к вам на переулок и за калиткой поставлю, хорошо?

Не дожидаясь ответа от растерявшейся женщины, парень оттолкнулся от земли