Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

– Шустрый какой! – растерянно охнула мама, глазея на растворившийся вдали силуэт.

Люба выдохнула. Сэро мстительно усмехнулся.

Измученная тревожным ожиданием апокалипсиса, нервно дыша, тихоня, устав от его долгого оценивающего взгляда, отвернулась, признавая своё поражение. А в родном доме поздним вечерком за чаем с вареньем девочку ждали грозные материнские проповеди про опасных красивых парней.

«Да уж, случился вечерок! Ну и воскресеньице свалилось на мою голову! – тяжко вздохнула школьница, прижав плотнее к груди взятые в библиотеке книги. – Видимо, они приходили на станцию к Алмазу. Да-а-а, Сэро, умеешь ты трепать нервы! Если на Кабана есть управа, то на тебя – нет. Только договариваться!»

– Поспелова-а-а-а!.. А ну стой!!!

«Чёрт!» – Старшеклассница недовольно смотрела на догонявшего её Картавцева.

– Куда так несёшься, а?! – оскалился Игнат, подойдя к ней.

– Никуда я не несусь. Это ты медленно ходишь. Нам вообще по пути?

– А-а-а, вот ты как?! – заржал мальчик, самоуверенно оглядев её. – Книжек куча?.. Зубрить домой спешишь?

– Что за глупости! – поморщилась тихоня, не оценив дурной шутки. – Просто читать люблю.

– Ну так ясно! Больше же ничего прикольного в твоей жизни-то нету! – опять некрасиво загоготал школьник, довольный своим остроумием и красноречием.

Поспелова кисло вздохнула.

Игнат тоже был изгоем в 10 «А», только в другой категории.

В прошлом Люба, получая горы насмешек, оскорблений и гадких кличек, замыкалась, пряталась, молча страдала и подпускала к себе только проверенных временем Веру и Соню.

С Картавцевым же дела обстояли иначе. Его тоже гнали, обзывали, клеили обидные прозвища и нередко били. Но Игнат не прятался и не замыкался – наоборот, стремился дружить с теми, кто его гнал и бил. К обидчикам он старался попасть в друзья, только вот доступ в закрытый клуб звёзд 10 «А» долговязому несуразному мальчишке с нервным лицом был недоступен. Картавцев, проглотив унижение от лидеров, выбрал роль их личного клоуна, прислуги и сторожевого пса. Чтобы быть не на дне, а над дном, Игнат начал издеваться над теми, кого так же, как и его самого, долбили местные забияки. Стоило Тимону улыбнуться в чью-либо сторону, как клоун впопыхах подхватывал эстафету (которую и подхватывать-то не просили) и буквально выворачивался наизнанку, изгаляясь над жертвой, чтобы заслужить доверие и горстку поощрения от шатена и его свиты.

Компания Степанченко благосклонно принимала Игнатовны выкрутасы в адрес Любы и подобных ей терпил, но от своего круга держала прислужку на расстоянии, никогда не подпуская близко, – так повелитель держит подальше от себя удобного, но неугодного вассала.

Для подобного обращения были свои причины: Картавцев являл собой создание весьма чудаковатое. Он мог поднять и стрескать при всех упавший на затоптанный пол столовский пирожок, доесть остатки еды в чужой тарелке. Неразборчивая прожорливость Игната вызывала в ровесниках не жалость, а злую брезгливость. Бывало даже, ему предлагали доесть еду, в которую плюнули – и это школьника тоже не останавливало, несмотря на глумливый гогот со всех сторон. Валентина Борисовна звонила бабушке – и выясняла, что мальчик не голодает и кушает много больше, чем следовало бы. Тем не менее Игнат постоянно топтался у раздаточного окошка и просил вторую, а то и третью порции, клянчил у ребят остатки котлет и сосисок, а во время дежурства «А» класса по школе рвался выносить со столовой помои. В ученической среде показывать прожорливость, а уж тем более доедать за остальными было из рук вон неприемлемо. Школота такое не прощала.

На своё горе, кроме ненасытности, в среднем и младшем звене Игнат славился обильной плаксивостью. Слёзы мальчику сверстники тем более не прощали. Рыдаешь от досады, боли или оценки – значит, слабак. Место слабаков – на дне школьной иерархии.

Люба считала Картавцева придурошным. От Игната можно было ожидать всё и сразу: слёзы мгновенно сменялись приступом бешенства, глубокая грусть спонтанно перетекала в первобытное гиканье. В старших классах до мальчишки допетрило, что он белая ворона, только на сочувствие к другим отщепенцам это открытие его не сподвигло. В издёвках над безответными Игнат перещеголял заядлых хулиганов, пробивая дно хамством и гадким поведением (доставалось даже учителям, хоть раз показывавшим слабину). Исполнял он гнилые выходки с феноменальной энергичностью и звериной жестокостью. Правда, лидеры школы ни бить, ни козлить его от этого меньше не стали.

– Прусь я, значит, в шарагу физ-ру отрабатывать, а боров усатый вываливает, мол, он занят! Чем занят может быть недотырок тупой? Я ему так и сказал, что он мразота! – бурно делился фантазиями сутулый парнишка, широко вышагивая паукообразными конечностями по щербатой обочине.

Поспелова, недовольная его компанией, слушала бахвальство да брехни вполуха. Наобщавшись вволю с такими крутыми собеседниками, как умные, сметливые Ибрагимовы, бывалый Денис да интересный Овчинников, она не могла воспринимать с серьёзным, или хотя бы с нейтральным лицом болтовню пыжившегося Игната, который в её глазах выглядел непроходимым болваном.

От нёсшего пургу ровесника, пендрившегося изо всех сил, не укрылось её пренебрежительное равнодушие. Картавцев считал Любу существом ничтожным, ниже себя, поэтому, будучи товарищем заурядным, но амбициозным, нрава трусливого да мелочного, обиделся и решил отыграться.

– Кто та уродливая старуха, что на прошлой неделе беседку в твоём дворе красила?

Школьница, поморщившись, сначала не поняла, о ком речь, а потом обалдела:

– Это моя мама. Не называй её так!

– Как?! Старпёрша, да? Гы-гы! Чего твоя мамашка такая бабка, а? – вращая выпученными злыми глазами, Игнат скалился во весь свой нелепо широкий рот.

Шокированная его дурным поведением и хамством, Поспелова недоумевала. Игнат скрючился и передразнил состояние одноклассницы.

– Чего таращишься, кривобокая?! Фу, косорылая! Кому ты нужна, макака облезлая?

«Вот идиот!» – удручённо вздохнула сверстница, решив, что отвечать в подобном духе и опускаться до его уровня чести много.

Зашуршали шины от торможения об асфальт. Ибрагимов развернул руль велосипеда ей навстречу и улыбнулся:

– Привет, Люба!

– Привет, Имир! – мило ответила она.

Выпав в осадок, Картавцев ещё больше скрючился и застыл с корявой улыбкой на лице, не успевшей исчезнуть при появлении школьной звезды. Он опасливо переводил вопрошающий взгляд с тихони на цыгана – и обратно.

Повисло давящее, но весьма красноречивое молчание. Отличник свысока смерил Игната холодным небрежным взором, в котором отчётливо читалась короткая, не допускающая возражений фраза: «Пошёл вон!»

Чудак из 10 «А» трусливо улыбнулся, услужливо согнулся в коленях и, пятясь задом, обошёл парочку кругом. Девушка только и видела, как неказистое тело одноклассника, покачиваясь из стороны в сторону, спешно удаляется, уменьшаясь в размерах.

– Ты меня спас уже дважды! – заметила довольная Люба.

Имир усмехнулся, кивнул в сторону Игната, растворившегося вдалеке:

– Напрягал?

– Мягко сказано!

Подростки продолжили путь вместе. Юноша