Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

Десятиклассник обернулся.

– У всех разное отношение к кладбищу. Когда я приезжаю к своим, чтобы прибраться, то заодно навещаю их. Знаешь, почему раньше я спал возле бабули и деда?

Тихоня вопросительно приподняла брови.

– По глупости надеялся, что они вернутся. Приходил, будучи малым, скручивался на лавочке и ждал. Но надгробия не разговаривают, фотки молча смотрят, а из земли вылазить никто, как в фильмах, не собирается. Никто с того света не возвращается, как бы тебе ни хотелось. Поняв эту простую реальность, я топтаться здесь день ото дня перестал. Сейчас приезжаю к моим раз в сезон, проверить, помянуть да прибраться. Летом, конечно, чаще – уж больно быстро зарастает! Баба и дедуля – самое дорогое, что у меня было. И знаешь, Любонька, считаю, что такой блюститель могил, как я, в городе не один. Не вижу смысла судить тех, кто убирает схроны родных перед Пасхой, пусть и для показухи… Сколько ей годков было? Совсем маленькая!

Коробкин кивком указал на небольшой детский памятник Лены Поспеловой.

– Два годика. – Девушка, вспомнив о старшей сестре, которую никогда не видела, заскорбела. К глазам подступили слёзы. – Мама говорила, что Лену три раза уронили: сначала в роддоме, потом бабушка Уля, а потом она из коляски выпала. Образовалась злокачественная болячка и стала выходить через правый глаз. На памятнике фотка красивая, когда малышка была ещё здорова. А в семейном альбоме много фоток предсмертных. Личико изувечено опухолью, глаз вытек, глазница гниёт. Мама говорила, что обезболивающие не помогали – сестра постоянно плакала от мук.

– Маленькая совсем, – тихо повторил Денис, едва собеседница замолчала. Юноша понимал, как больно говорить о неотжитом, не отпущенном семейном горе длиною в двадцать лет. – Мне жаль!

– Мама крепко измучилась, пытаясь спасти её. И до сих пор мучается. – Люба почувствовала себя виноватой за утреннюю ссору. – Вот вы, пацаны, побывали у меня. Ты говорил, что хата богато обставлена. А на самом деле сейчас там нет и десятой доли той роскоши, что была до болезни сестры. Мама объездила Краснодар, Москву, Петербург, в ГДР каталась – весь СССР исколесила, чтобы вылечить дочку, именитым профессорам кланялась! Но всё без толку. Врачам на откуп вывезли и распродали всё ценное – но никто не помог. В московском госпитале предложили оставить умирающую сестрёнку на опыты во имя развития отечественной медицины. Мама отказалась. В метро пассажиры брезгливо отсаживались, возмущались, что она с заразным ребёнком в общественных местах шарится. Мама плакала от обиды и зачем-то объясняла, что сестра не заразная, что это злокачественная болячка… Злые люди!

– Обыкновенные недалёкие болваны, – ответил Коробкин. – Поэтому родители и приходят сюда раз в год. Потому что до сих пор слишком больно. Сочувствую!

Девушка, вздохнув, призадумалась.

– Да, ты прав, – вскоре ответила она, собравшись с чувствами. – Хотя насчёт остальных станичников не уверена. К Пасхе и родительским дням кладбище блестит, хоть показательные прогулки устраивай! Сорняки выполоты, свежей краской воняет, цветочки посажены. Не прополоть перед днями, в которые на погост стекается вся станица – немыслимое преступление. Вопиющее! А отдать дань памяти и скорби – это так, второстепенное значение! Лишь бы не ударить в грязь лицом перед знакомыми и чужими. Сколько наблюдаю за соседями и роднёй – только такое отношение и вижу. Если чья-то могилка запущена, бурьяном поросла, крест покосился – местные языками цокают, головами осуждающе покачивают, возмущаются нерадивостью потомков: «Бог их, таких-сяких, накажет!» Так и выдрессируешься, намотаешь на ус, что послушные и хорошо воспитанные дети следят за памятниками, дабы не уронить честь перед посторонними.

– Ах-ах-ах-ах! Намотала на свой-то ус, Люба?

– Ещё как! Мама не любит приходить в родительские дни с утра. В это время здесь вместо кладбища базар – не протолкнуться! Лужайки за оградой уставлены машинами спешащих. Все гомонят, целуют памятники, распаковывают котомки с хавчиком и давай хомячить! А так как тропки между надгробиями узкие, дойти до своих могилок и не обтереться задом о чей-нибудь стол, заваленный едой, или об жующего за обе щеки поминальщика просто невозможно!

Денис улыбнулся с Любиного забавного ворчания, но перебивать не стал, продолжив слушать.

– Мы один раз так попали. Обычно приходим после полудня, а тут с утра явились. Мама шла впереди, раскланивалась каждому встречному-поперечному, упоминая Царствие Небесное у каждого столика. Мы с папой ползли гуськом позади. Все пялятся, тебя разглядывают. Странно смотрят, когда твоя семья достаёт только свёртки с пирожками да конфетами, кладёт на постамент, чтобы муравьи не добрались, немного сидит, потом собирается и уходит. Невозможно расслабиться, посидеть подумать, молча поскорбеть в гомонящей толпе! Таинство нарушается. Вот и ходим тихо вечером.

– Ну, как говорится, кто за чем пришёл, – заметил Коробкин. – Тоже наблюдал людей, предпочитающих громко посидеть возле усопших с водочкой и обильной закуской. Каждому своё. Кто-то по традиции привык поминать большим застольем, а кто-то свёртками ограничивается и одинокой тишиной. Я отношусь ко вторым. У меня-то и родни особо нет.

Тихоня обернулась на чужие памятники позади себя.

– Соседи вот эти бурно поминают. Если приходят почтить, то огромной толпой. С первым, вторым, третьим блюдами, напитками и закусками! Видишь, Ден, какой на их участке стол огромный? Его покрывают белой скатертью и заставляют под самое не балуйся: еда чуть ли не падает! На земле – укутанные одеялами кастрюли с борщом, пюрешкой да мясным: котлетами там, голубцами, отбивными… На столе – зелень, компот, водяра, кутья, колбасная и сырная нарезка, салаты, овощи. Родня соберётся под тополем, смеются, общаются, шутят! Едят и шумят. Будто в ресторан на свадьбу пришли. Знаешь, Ден, я смотрела и завидовала. Хорошо! Семейство дружное! Показывают усопшим, что легко живым на Земле. Ещё целый мешок со свёртками лежит: собирающие подходят, они им поминалки да пирожки щедро в котомки отсыпают. Те благодарят, крестятся.

– Да-а-а! Были времена, классах в седьмом-восьмом, когда я, Пахан да Ибрагимовы в родительские дни бродили по старому и новому кладбищам с большими холщовыми сумками, собирали с могилок свёртки, подходили к пришедшим и получали от них угощения! – Коробкин довольно прищурился. – Много нам, пацанам, перепадало: колбаска, котлетки, яблоки, апельсины, яйца крашеные, сырок, пироги, конфеты! Я потом пару недель от пуза лакомился!

– Ух ты! – заинтересовалась сверстница. – И вы не стеснялись ходить собирать?

– Чего стесняться-то? – не понял юноша. – Вообще-то принято брать от дающих в такие дни, как и на похоронах с поминками. Для этого еду на надгробиях и оставляют, чтобы прохожие взяли!

– Я не это имею в виду. – Люба застеснялась, схватилась от смущения за сиденье. – Мама