Братья - Алёна Шахнина

детдома, и снова погрузились в обсуждение соперников. На веселой ноте мы доели пиццу, допили колу и отправились по домам. Тимур вызвался отвезти хромого Леньку, и мы поехали все вместе.

К общаге мы подъезжали уже вечером, под свет фонарей. Я смотрела в окно на неоновые вывески, потом на здание института. Взгляд зацепился за что-то знакомое, и на парковке у мужского корпуса я поняла, что именно видела. Незаметно для Матвея я стукнула Тимура по плечу и показала на большую черную машину. Ту самую, от которой мы спасались на заброшенном дачном участке.

— Черти, — прошипел Тимур и проехал мимо.

— Кто? — Матвей посмотрел по сторонам.

— Друзья наши у общаги пасут, — сказал Тимур. — Сейчас кружок сделаем, с другой стороны к женскому корпусу подъедем и Настю высадим.

— Нет! — воскликнула я. — Езжай отсюда!

— Насть… — Матвей повернулся ко мне и смотрел взволнованным взглядом. — Мы тебя довезем до общаги, и разберемся сами.

Тимур уже поворачивал на улицу, ведущую к женскому корпусу.

— Я никуда не пойду! Если я уйду, вы точно ввяжетесь в драку. Либо уезжаем отсюда вместе, либо я сама подойду к этим ребятам и скажу, что я ваша сестра.

Матвей переглянулся с Тимуром, и старший, прибавив скорость, проскочил мимо общаги.

— Вам теперь нельзя туда! — сказала я.

— Завтра закину через знакомых утку, что мы в другом месте теперь живем, — спокойно сказал Тимур. — Пока они сообразят, несколько дней у нас будет.

— А потом?

— А потом будет видно. Сегодня точно нельзя появляться.

— И куда мы поедем? — спросил Марк.

Тимур промолчал. Видимо, домой им ехать нельзя по какой-то причине, которую они мне точно не назовут.

— Тимур, вези на Садовую улицу 55, — тихо сказала я и вздохнула.

— Что там? — спросил он и посмотрел на меня через зеркало.

— Там моя квартира, — ответила я и уставилась в окно.

Квартира, в которой я не была больше пяти лет с момента смерти матери. В тот проклятый вечер нас с Пашкой забрали в приют, квартиру опечатали до моего совершеннолетия. Я уже три месяца на свободе, но так и не решилась прийти туда, вернуться в то место, где закончилась жизнь не только мамы, но и наша с Павликом.

В моем рюкзаке всегда лежат ключи от этой квартиры — я унесла их в тот день, когда нас забрали. Думала, что выйду из детдома, вернусь домой, но не смогла даже подойти к подъезду. Лишь однажды дошла до улицы, до двора, посмотрела на окна и ушла.

Чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее колотилось сердце. Не думала я, что попаду туда при таких условиях, но я не одна, и мне спокойнее, если вообще реально успокоиться в этой ситуации.

И вот он — дом моего детства. Маленький, но уютный дворик, небольшая детская площадка, где я играла с друзьями. И окна, из которых мама звала меня назад. Я вышла из машины и задрала голову, посмотрела на пятый этаж, на два темных прямоугольника, ожидая, что створка распахнется и появится мамина голова.

Было дико страшно даже просто подойти к подъезду. Парни терпеливо ждали, и я уверенно сделала несколько шагов, на ходу доставая ключи. Приложила кнопку к домофону и поняла, что панель сменили. Обернулась на братьев, и Тимур понял все без слов. Подвинул меня, дернул дверь, и она открылась.

В подъезде горела лампочка, пахло пылью и жареной рыбой. На старом, скрипучем лифте мы поднялись на пятый этаж, и стук моего сердца наверняка слышали все. Уже у двери, серой, металлической я замерла.

— Я не была здесь пять лет. Я не знаю, в каком состоянии квартира, — тихо сказала я.

Матвей нежно провел рукой по моему плечу и тихо произнес:

— Может, не стоит?

— Без вас я вообще сюда никогда не решусь войти.

Мои же слова придали мне сил, и я уверенно сдернула пломбу, открыла замок и распахнула дверь. Пропустила парней и не смогла шагнуть внутрь. Они остались в темной прихожей и ждали, пока я соберусь с силами.

С глубоким вздохом неизбежности, я зашла в квартиру и щелкнула выключателем. В прихожей загорелась люстра, освещая стены и полы, покрытые толстым слоем пыли. Возле двери туалета валялась игрушечная машинка Павлика — он потерял ее, когда нас уводили. У стены стоял маленький трехколесный велосипед, а на обоях красовались кружки, сделанные фломастером.

— Я хотела сдать эту квартиру, но для этого мне нужно навести порядок и забрать свои вещи, — сказала я. — А пока только плачу коммуналку.

В квартире неприятно пахло затхлостью и пылью. Но все осталось на тех местах, что и было в наш последний день здесь. Словно кто-то поставил жизнь на паузу, и вот я, повзрослевшая, вернулась сюда. Только с кухни не доносился звон посуды и мамино пение, а в комнате не слышался бубнеж Пашки.

Сначала я прошла в свою комнату — самое безболезненное место в квартире. Светлая, просторная, она, казалось, хранила еще беззаботность моего детства. Я слышала музыку, которая играла из колонки на столе, чувствовала пружины на матрасе и запах своих сладких духов. На столе стояла фотография в рамке — я с Пашкой на руках. Протерла рукой стекло и улыбнулась. На снимке ему два года, и мы оба улыбаемся, не понимая, что скоро прекратятся и смех, и даже простые улыбки.

— Насть, давай мы вместе наведем порядок, — предложил Марк.

— В ванной должны быть ведра и тряпки, — сказала я.

Парни оставили меня ностальгировать по прошлому, и я слышала, как шумит вода, как они что-то обсуждают. Сразу запахло моющим средством и влагой.

Я оставила свою комнату и прошла в гостиную — самое страшное место в этой квартире. Застыла на пороге, и воспоминания флешбэком накрыло меня. Вот я прихожу со школы, и меня встречает Пашкин плач вместо мамы. Я заглядываю на кухню, потом к Павлику в комнату, хватаю его на руки, и мы идем в гостиную. Заходим, и видим маму на полу. Она лежала на боку, волосы упали на лицо, халат задрался. Я отпускаю брата на пол, бросаюсь к маме, кричу, переворачиваю ее на спину, а она не двигается. Дальше все было, как во сне. Звонок в скорую, приезд врачей, фонарик в глаза матери и спокойный, равнодушный вердикт.

Я встряхнула головой, прогоняя воспоминание, пытаясь сдержать подступающие слезы. Уже ничего не изменить, не вернуть, маму не оживить. Есть только мой Павлик, которого я приведу сюда. Домой.

Позади меня слышался шорох тряпок, и я медленно вздохнула. Одна бы я