Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Кто еще желает благосклонности Мор-Ивы? – восклицаю я, поднимая вверх свои скрюченные, обугленные руки.

Восемь человек хотят получить мое благословение, и я даю его каждому желающему. С каждым следующим святым я чувствую себя все более опустошенной от прилива божественной силы. Мои руки дрожат, когда я перехожу от одного святого к другому, но я не сбавляю темпа.

«Это святость! – думаю я, наблюдая за тем, как руки десятилетнего мальчика удлиняются и обугливаются. – Это святость!»

Сейчас я больше ничего не чувствую, кроме злости на Рувена, но не ощущаю его присутствия. Единственное, в чем я осталась непослушна, – даже во время творения святых для богини Мор-Ивы я все еще думаю о колдуне-еретике.

Я полюбила его. Избранная богами, которая всегда верила, что любит богов больше всех на свете, я все равно полюбила его. А он использовал эту любовь против меня.

Как бы мне хотелось воскресить его, чтобы убить снова.

Наконец, спустя почти час, Вария объявляет, что мы создали достаточно святых, и со вздохом облегчения я, пошатываясь, отхожу от беременной женщины, которую только что освятила. Она все еще задыхается и стонет от боли в измененных руках, а я думаю, родится ли ее ребенок с обугленными когтями.

Внезапно мои ноги все же отказывают, и Араунну приходится нести меня в трактир. Я мало что понимаю, но ощущаю его руки на своем теле и прислоняюсь лицом к его плечу, вдыхая запах.

«Он не должен быть таким нежным, – туманно думаю я. – Я всего лишь Нож».

Как только я оказываюсь в своей комнате, окружившие меня Джарин, Анабекха и даже Изорейн начинают суетиться. Они наливают мне чай, готовят горячую ванну, а потом приносят еще больше чая и еды.

Мне кажется, будто я плаваю в огромном океане оцепенелой усталости. Мне хочется лечь и больше никогда не двигаться, но сопротивляться приказам не в моих силах, поэтому я делаю то, что они мне говорят. Сажусь и ем то, что они мне дают.

Наконец суета прекращается и какое-то время меня окружает тишина. Постепенно я начинаю осознавать, что происходит вокруг меня, вижу темно-коричневые капли чая на дне моей чашки и пепел, который осыпается с моих пальцев на кружевное белоснежное покрывало. Я полулежу на постели, откинувшись на подушки, и держу на коленях чашку с недопитым чаем, а на моем лбу лежит влажная салфетка. Анабекха сидит рядом со мной, ее губы беззвучно шевелятся, когда она читает про себя молитвы из псалтыря, раскрытого у нее на коленях. Она выглядит, как всегда, безупречно, и я чувствую приступ негодования. Первые настоящие эмоции, которые я испытываю за… не знаю, сколько часов.

Я пытаюсь сесть, и чай из чашки, которая покачивается в моих все еще онемевших пальцах, проливается на покрывало. Анабекха мгновенно захлопывает книгу и забирает у меня пустую чашку.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Я в порядке, – отвечаю я, желая лишь, чтобы ее не было рядом.

– Нет, не в порядке, – возражает Анабекха и поджимает губы. – Я провела слишком много лет, изучая признаки божественного истощения, чтобы не узнать их, когда увижу.

– Чего? – спрашиваю я, удивляясь своей обиде.

– Божественного истощения – Анабекха садится прямее, и на ее лице появляется выражение идеальной благопристойности, с которым она всегда читает катехизис. – В древние времена существовала редкая болезнь. Она проявлялась, когда те, кто только начинал пользоваться божественной силой, использовал ее слишком много, сразу нагружая свой дух и тело до предела, который не мог выдержать. Судя по тому, какой ты была, когда тебя принесли, я удивлена, что ты так скоро смогла снова заговорить.

Мои плечи опускаются от знакомого чувства стыда.

Конечно, Анабекха знает об этом и была готова к такому развитию событий.

– Это ты должна была обладать королевским даром, – бормочу я.

– Не нам оспаривать волю богов, – чопорно возражает Анабекха, и в моей груди мгновенно вспыхивает гнев.

– Но это грех, в котором повинен весь монастырь.

– Что? – широко распахивает невинные глаза Анабекха, и это злит меня еще больше.

– Они всегда хотели, чтобы ты была первой. Наверняка ты это слышала, ведь они упоминали тебя достаточно часто. Думаю, они хотели скрыть это от меня, но ты была их идеальной дочерью, которая всегда все делала правильно. Они так отчаянно хотели, чтобы ты была единственной… – На последних словах мой голос дрожит, и я захлопываю рот.

– Конечно, я была идеальной, – спустя мгновение тихо говорит Анабекха. – В этом и заключалась моя работа. Вот почему они позволили мне остаться и принять вуаль.

– Ну что ж, – говорю я. – Это сказала ты, а не я.

– Ну ты же должна была знать, что они хотели видеть меня только в качестве твоей служанки, – хмурит брови Анабекха. – Твоей служанки на службе у Нин-Анны. Вот почему они так тщательно готовили меня. Монахини хотели, чтобы я была совершенной, и поэтому дали мне кров.

Уже не в первый раз за этот день я чувствую, что весь мой мир переворачивается с ног на голову.

– Это не про…

– Матушка Уна часто говорила мне, – говорит Анабекха, – что брать сирот на воспитание не в их правилах. Ты же знаешь об этом. Они разрешили мне остаться в монастыре не из-за денег моего отца, а потому что знали, что тебе придется войти в королевскую семью и тебе нужен будет кто-то, кто будет направлять тебя и помогать.

В ее голосе нет горечи, хотя мне кажется, я слышу в нем боль.

– Тогда почему ты осталась? – очень тонким голосом спрашиваю я.

«Я осталась только потому, что думала, что нужна им, – думаю я. – А что они пообещали тебе?»

– Потому что я полюбила Нин-Анну, – говорит Анабекха. – И я готова любой возможности служить ей. Неважно как.

– О! – шепчу я.

В десятитысячный раз, и в то же время будто впервые, я думаю, что хотела бы быть похожей на Анабекху.

– Что случилось в святилище? – внезапно переводит тему Анабекха. – Я думала, что мы умрем. В воздухе витал гнев еще до того, как небо стало красным.

Правда слишком сложна, постыдна и… слишком велика, чтобы рассказать ей, и все же – тоже впервые – я действительно хочу сказать ей что-то правдивое.

– Я показала себя не с лучшей стороны, – говорю я. – Сарриэл разгневался на меня, это разозлило его. А потом я обратилась к Мор-Иве. – Я опускаю взгляд на прикроватную тумбочку. – Мне жаль.

– Суть святости в презрении смертности, – язвительно говорит