Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Какую правду? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как золотые вихри, обвивающие мою руку, искрятся и вспыхивают. – Она не сказала, что учение Магистериума – правда, и не говорила о каком-то боге выше нее. Она не назвала себя «падшей».

– Но она описала свое собственное падение, – настаивает Рувен. – Она говорила о том, что на нее возложили обязанности, которые она не смогла выполнить. И кто же, по-твоему, мог возложить на нее эти обязанности?

– Уж точно не какой-то бесполезный слабак, который умер с криками, прибитый к дереву.

Несмотря на резкое звучание моих слов, Рувен, похоже, не сердится.

– Знаешь, ты не единственная, кто позволяет себе сомневаться, – мягко говорит он.

– И все же я не прошу измениться того, кого люблю, – отвечаю я с ноткой раздражения, крутя и рассматривая огонек, танцующий в моих руках.

Я не хочу спорить с ним и не хочу вспоминать слова Ним-Уны: «Нам было поручено любить этот мир. Каждому по-своему. Но каждый из нас любил только то, что принадлежало ему».

Это не совсем та еретическая доктрина, о которой поведала мне Джарин, которая утверждает, что наши боги всего лишь падшие слуги их бога, тем не менее слова богини слишком близки к этому. Когда я пытаюсь думать о том, что могут означать слова Ним-Уны, я чувствую себя мыльным пузырем, натянутым на холодную, бесконечную пустоту.

Рувен вздыхает и садится рядом со мной. Моя постель не шевельнулась, но я чувствую ледяное прикосновение его губ к моим волосам.

– Зачем тебе просить меня о чем-то, – говорит он. – Из нас ты – единственная, кто не сломлен.

Я поднимаю на него глаза, и колдовство, собранное в мой кулак, безвольно рассыпается.

– Я уже говорила, что для меня ты не сломлен.

– А твои боги действительно боги? – улыбается он.

По моему животу пробегает холодок, но я не позволяю себе отвести взгляд от его глаз.

– Они святы, – говорю я. – Чем бы они ни были, как бы ни появились, они достаточно святы, чтобы презирать смертность. Это делает их достойными моей любви и преданности. Это значит, что я могу доверять их благочестию.

– Доверять им, лгать, быть убитой ими, – внезапно начинает перечислять Рувен. – Воистину, я думаю, что ты полюбила меня только потому, что ненавидела.

Тихая насмешка в его голосе настолько мне знакома, что я чувствую, как расслабляются мои плечи, и пытаюсь бороться с улыбкой.

– Воистину, – говорю я ему, – это не так.

– Тогда за какой из моих грехов ты меня полюбила?

Возможно, моя судьба любить его была предопределена с самого начала. Как только я увидела мрачное одиночество в его глазах и когда он спросил: «Кто тебе обещал?» – я буквально стала его собственностью.

– За все вместе взятые, – легкомысленно отвечаю я, протягивая руку, и его пальцы обхватывают мои холодной призрачной хваткой. – Но за какие из моих достоинств полюбил меня ты?

Когда он улыбается, его белые зубы ярко блестят в лунном свете.

– За то, которое позволило тебе перерезать мне горло.

Я всегда знала, что хочу быть хорошей, но до сих пор не понимала, насколько отчаянно пытаюсь угодить всем вокруг. А теперь меня полюбил единственный человек, которого я никогда не пыталась заставить это сделать. Он любит меня за все мои худшие качества (или, возможно, благодаря им).

Но мои чувства к Рувену – еще одна тайна. Бремя, которое я практически ненавижу, потому что все еще обручена с ненавистным мне теперь Араунном. Я понимаю, что это жестоко, несправедливо и неправильно. Эти слова принадлежат девушке, которой я стала, ведь раньше монахини никогда не позволили бы мне их произнести или даже помыслить о них. Но я правда люблю Рувена. Мы держимся за руки по ночам, когда он лежит рядом со мной в моей постели. Я прижимаюсь губами к его ледяному призрачному рту, а утром все еще улыбаюсь Араунну, позволяя ему взять меня за руку и поцеловать в щеку.

Принц уверен в моих чувствах к нему. Он считает меня благочестивой девушкой, которая принадлежит лишь ему. Когда-то мне нравилась эта его доверчивость, а теперь я ее ненавижу. Но ни любовь, ни ненависть не могут заставить меня сказать ему правду.

– Если тебя так беспокоит твое предательство по отношению к нему, – сказал мне Рувен однажды вечером, – тогда будь предателем до конца.

– С меня хватит и того, что я перерезаю глотки людям, – напрягаюсь я.

– Я не прошу тебя о кровопролитии, – говорит Рувен. – Для меня не имеет значения, будет этот мальчик жить или умрет.

– Если он, как и ты, начнет преследовать меня после смерти, то это будет иметь значение, – говорю я, а потом удивляюсь тому, что не заметила, как стала той, кто использует насмешки как щит. – Даже если ты останешься еретиком, – говорю я медленнее, стараясь быть честной, – я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь понять, что я хочу лишь безопасности и счастья для Рунахии.

– Знаю. – Я чувствую, что Рувен искренне в это верит. – Лия, я тоже этого хочу. – Он опускается на колени рядом с моей кроватью.

Он впервые произносит мое имя, и по моему позвоночнику бегут мурашки. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, чувствуя под ладонью холод, а не осязаемую плоть. Я думаю о том, что могло бы произойти дальше, если бы я согнула пальцы и пронзила когтями его мозг, и стыжусь удовольствия, вспыхнувшего в моем животе.

Мне не должно нравиться быть сильнее мужчины, которого я люблю, но мне нравится. Я должна желать смерти колдуну, который ненавидит моих богов, но я не желаю.

– Ты встречала богов, – продолжает Рувен. – Ты видела, как они поступают с людьми. Они захватывают их и превращают в святых, которые должны за них умереть. Ты слышала об их чудовищной природе из уст самой Ним-Уны. Как после этого ты можешь помогать им править Рунахией? Неужели ты не желаешь, чтобы они снова уснули?

На его лице нет ни намека на гордость или насмешку. Только искренность. Он умоляет меня и при этом никогда еще не выглядел таким юным и таким уязвимым. Мое сердце болит от желания дать ему все, что он хочет, даже когда оно наслаждается им, стоящим передо мной на коленях. Мое сердце – злая и эгоистичная штука. Я знаю об этом уже давно, как бы мне ни хотелось обратного. Но, по крайней мере, моя вера тверда и непоколебима.

Почему мое сердце так печально от тоски по богам?

– Они мои боги, – шепчу я, опуская руку. –