Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

– Конечно же нет, – фыркает он. – Разве ты не слышала, что я только что сказал?

– Слышала, – отвечаю я. – Но я видела твои глаза на кладбище. Я знаю, что у тебя нет причин помогать мне, кроме как добиться погребения. Так что да, ты все еще любишь своего слабого и сломленного бога так же сильно, как я люблю всех своих, могущественных и чудовищных.

– Ты действительно только что назвала своих богов чудовищными? – спрашивает Рувен, и в его голосе звучит злобный восторг.

– Ты готов признать, что я права?

– Возможно. – Он снова смеется, но на этот раз ласково. – Но ты ошибаешься в одном. У меня есть причина помогать тебе, кроме желания быть погребенным.

– Какая? – с искренним любопытством спрашиваю я.

– Конечно, назло, – говорит он. – Назло монахиням, которые вырастили тебя, и монахам, которые вырастили меня. Обучая тебя колдовству, я просто плюю всем им в лица.

Я вспоминаю чистые пронзительные ноты, которые пели монахини в хоре, руку матушки Уны, прижатую к моему лбу в благословении, и то, как искренне я верила всем им.

– Как ты думаешь… они когда-нибудь любили нас по-настоящему? – тихо спрашиваю я.

Рувен раздумывает над ответом на мой вопрос. Я жду и понимаю, что верю ему. Я знаю, что он поделится со мной своим искренним видением правды. И в этом отношении я доверяю ему, как никому другому. Ведь независимо от его поступков и ненависти, которую он когда-то испытывал ко мне, нет ничего, что бы он попытался сделать со мной насильно. Даже колдовству он обучил меня только потому, что я сама попросила его об этом.

Это доверие такое же странное, как и его доброта ко мне. И такое же утешительное. Тепло в моем сердце начинает расти и расцветать.

– Я думаю, они действительно любили нас, – наконец говорит Рувен. – Только недостаточно.

И я верю ему, но все равно повторяю слова из катехизиса.

– Почтение богов должно превышать любовь к любому другому.

– Это так, – соглашается он, и мое сердце замирает от неожиданности. – Но даже если я согласен с этим утверждением, было неправильно, что те монахини так мало тебя любили.

Его слова звучат слишком необычно, и я с любопытством изучаю его лицо. Брови Рувена нахмурены, а рот полуоткрыт. На его лице застыло такое странное выражение, что я тоже непроизвольно раскрываю губы, будто какая-то таинственная сила заставляет меня отразить на своем лице выражение его лица. И я снова чувствую странное напряжение в моем горле, позвоночнике и животе, словно какая-то сила заставляет меня наклониться к нему и…

В следующее мгновение Рувен исчезает, а я вздрагиваю. Он и раньше покидал меня так неожиданно, но на этот раз мое сердце бьется уж слишком быстро.

– Лия? – слышу я голос Араунна и вскакиваю на ноги с пылающим от чувства вины лицом.

– Я здесь! – кричу я.

Он появляется из-за поворота и улыбается мне своей легкой щедрой улыбкой, но впервые она оставляет меня равнодушной.

23

На следующее утро я чувствую себя опустошенной и замечаю изменения в своем сознании. Я не могу забыть слова, сказанные Рувеном прошлой ночью, и не знаю, как мне с этим справиться.

Монахини недостаточно любили меня, я недостаточно любила богов, потому что не удержалась от колдовства, а боги… они не проявляли ко мне ни капли любви.

Если я не та девушка, которую любила и спасла Нин-Анна и ее монахини, то кто же я?

Сидя за туалетным столиком, я наблюдаю в зеркало, как Джарин расчесывает мои волосы, и начинаю задумываться о любви сломленного бога к еретикам, исповедующим учения Магистериума. Все ли мы одинаково покинуты своими богами, или я единственная дурочка, которая думала, что может быть иначе?

– Могу ли я задать тебе вопрос? – спрашиваю я.

– Да. И выпороть, если вам не понравится ответ. – Несмотря на резкость слов Джарин продолжает расчесывать мои волосы, а затем заплетает их в косы, которые закрепляет на моей голове в виде короны.

– Любит ли тебя бог Магистериума? – спрашиваю я, и Джарин замирает.

– Да, – наконец-то отвечает она. – Любит.

Мне должно быть все равно, как она ответит, но уверенность в ее голосе, словно иголки, вонзается мне под ребра.

– Даже если ты отвергла его, чтобы быть моей горничной? – резко спрашиваю я.

Я видела, как Джарин посещает часовню вместе с другими слугами, и знаю, что Магистериум считает это страшным грехом.

Спустя мгновение мне становится стыдно за эти вопросы, но девушка, похоже, даже не обиделась.

– Ну, – спокойно говорит она, снова возвращаясь к моей прическе, – Бог-еретик не может быть слишком разборчив, ведь все прихожане, заслуживающие почтения, уже заняты вашими богами.

Я сгибаю правую руку, и на обугленной коже появляются новые трещины, которые несут с собой зудящую, сводящую с ума, но странно приятную боль.

– Mор-Иве не нужны прихожане, заслуживающие почтения, – говорю я.

– Ожесточенных прихожан тоже быстро разбирают. – Теперь в голосе Джарин слышится усмешка. – Наш бог стал слабым ради нас, и поэтому он любит всех беспомощных и сломленных.

Меня пронзает волна ярости, когда я вспоминаю безмятежный отказ Нин-Анны и молчание Мор-Ивы. Я нужна была монахиням, пока училась убивать, а королевской семье нужна, только если смогу творить чудеса. Я не хотела бы поклоняться богу-еретику, даже если бы он был настоящим. Беспомощный, сломленный бог, который заразился человечностью и умер, повешенный людьми в его деревне, не заслуживает почитания.

Но этот бог не стал бы меня презирать.

Суть божественности в презрении к смертности.

Но я напоминаю себе, что нет никакого смысла поклоняться богу, который ничем не лучше меня. Если бы Нин-Анна смогла принять меня с кровью на руках, в ней не было бы той красоты, которую я так отчаянно люблю.

– Монахини как-то сказали мне, – говорю я, – что ваша ересь возникла из-за того, что люди стали так стыдиться своей слабости, что создали бога по своему образу и подобию. Вот почему вы способны поверить в то, что что-то божественное может умереть.

Джарин ухмыляется, глядя в зеркало, а ее пальцы практически танцуют на моих волосах, закрепляя их.

– Ну а наши жрецы говорят, что ваши боги созданы, чтобы служить нашему. Но они забыли его и свою миссию, поэтому мы называем их падшими.

Это название задевает мое любопытство.

– Падшими? – переспрашиваю я, и Джарин кивает.

– Они упали с небес и забыли, откуда родом. И тогда наш господь пал еще ниже, чтобы напомнить им об этом и спасти нас.

– Похоже, они так и не