Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

вздрагивают и скрипят, и на мгновение мне кажется, что они вот-вот поднимутся к его горлу и задушат. Но постепенно скрип затихает, и я понимаю, что звенья становятся тоньше.

– Я желаю этого, – говорит нам Ним-Уна. – Я проснусь и войду в свое святилище, если ты расскажешь мне правду, неизвестную никому, кроме тебя. А возможно, даже неизвестную тебе.

Меня захлестывает тошнотворная волна страха, горячая и холодная одновременно.

Я знаю, что должна ей сказать.

– Я… я колдунья, – шепчу я, и мои цепи тоже начинают истончаться.

– Этот секрет мне известен, – фыркает рядом со мной Рувен, но он не имеет понятия, что именно я собираюсь сказать.

Я облизываю губы и перевожу взгляд на сто глаз на теле Ним-Уны, чтобы не смотреть на Рувена.

– Я колдунья, – говорю я более решительно. – Я сомневаюсь в силе наших богов. Люблю их, но сомневаюсь в них, а иногда и ненавижу.

Формулировать эти слова в своем уме – все равно что сдирать кожу со своих рук, а произносить вслух – как соскребать плоть с костей. Но это правда, которую я не осмеливалась сказать никому…

И если я должна пробудить Ним-Уну… Значит, все мои страдания и прегрешения будут иметь хоть какую-то ценность…

– Это правда, – говорит Ним-Уна. – И ранее она не была высказана тобой. Но для тебя это не тайна.

Ее мягкий шепот словно ударяет меня в грудь, и несколько мгновений я с трудом пытаюсь дышать ровно.

– Что? – наконец хриплю я.

– Ты знала об этом уже несколько недель, – говорит Ним-Уна. – Ты не могла произнести слова вслух, но ты знала.

Мне кажется, что из моих легких выкачали весь воздух. Я смотрю на Рувена, который должен ликовать оттого, как основательно настроил меня против всех моих богов, но, встречая его взгляд, я вижу, что на его лице нет радости.

– Ты противоречишь сама себе, – говорит он, поворачиваясь к Ним-Уне, – о владычица падших. Ты хочешь правды, которую она осознавала, но в то же время не признавала. Так что это может быть, кроме правды, в которой она не признавалась самой себе?

– Ты защищаешь ее? Она так дорога тебе? – В нечеловеческом голосе Ним-Уны звучит странная усмешка.

– Я ненавижу ее! – рычит Рувен. – Но гораздо больше я ненавижу тебя и твоих братьев и сестер.

В следующий миг Рувен уже задыхается и стонет, потому что цепи сжимают его плечи и шею, притягивая к земле и принуждая встать покорно. Но он по-прежнему смотрит на Ним-Уну, бросая ей вызов ради…

Ради меня…

Но это еще не все. Он бросает вызов, потому что сражается за правду и справедливость. Он гневается на все, что, по его же утверждениям, вызывает у него ненависть. Но он не может перестать любить предмет этого ужасного чувства, точно так же как и я. Мне не под силу возненавидеть богов, так же как не под силу прекратить их любить. Но кроме ненависти и любви к богам в моем сердце расцвела любовь к…

Любовь?

«О, – думаю я. – О, нет».

Как только мысль об этом посещает мою голову, я понимаю, что не смогу заставить себя о ней забыть. В моей голове беспомощно звенит истина: я не могу не любить его.

К моему лицу приливает горячая кровь, и я чувствую, как внимание Ним-Уны переключается на меня, словно маятник. А затем и Рувен обращает на меня свой взгляд, полный одиночества и ярости.

На этот раз меня заставляет говорить вовсе не долг перед богами и Рунахией.

Я смотрю в глаза Рувена, такие обиженные и пылающие ненавистью, и говорю:

– Вот истина, которую не знает никто, кроме меня, и которую я не знала до сих пор. Я люблю Рувена. Люблю еретика, который ненавидит богов и почти уничтожил мое королевство. Он ненавидит меня, хоть и проявляет жалость, а я люблю его.

Земля дрожит под моими ногами, и цепи на моих запястьях рассыпаются в пыль. Я поднимаюсь на шатких ногах под гнетом внезапно обретенной свободы и думаю, осмелюсь ли я когда-нибудь снова встретиться взглядом с Рувеном.

Но подумав об этом, я замечаю, как Рувен склоняет голову и плечи, а в следующий миг сотрясается от громкого заливистого смеха, а затем произносит:

– Вот правда, которую я знал уже несколько дней, но не смел о ней подумать. Я люблю девушку, которая перерезала мне горло. Она ненавидит все, что мне дорого, а я люблю ее.

Его цепи тоже рассыпаются в пыль, и Рувен встает с земли. Я же мгновенно поворачиваюсь к Ним-Уне, потому что мне невыносимо смотреть на его лицо.

– За эту правду я воздам вам по заслугам, – говорит Ним-Уна, и я осознаю, что теперь взор двух ее пустых золотистых глаз, как и взор сотни других, устремлен на меня.

На мгновение я почти сгибаюсь под тяжестью ее божественного взора.

– Все остальные боги забыли о том, что знаю я, – говорит Ним-Уна. – Ибо из всего, что они могли выбрать, они выбрали почитание и любовь. Но ни один из них не выбрал истину, а я выбрала не только знания, но и откровения.

Мое тело немеет, а голова кружится, но слова богини настолько четкие, словно звон монастырского погребального колокола.

– Что… ты имеешь в виду? – удается спросить мне.

– Нам было поручено любить этот мир. Каждому по-своему. Но каждый из нас любил только то, что принадлежало ему.

Она почти повторила то, что сказала мне Вария.

Я вижу мир смертных глазами бога: невероятно странный и многообразный, преследуемый вспышками красоты, но кишащий ужасами, похожий на муравьиный рой вокруг гнили. Каждая человеческая жизнь – это целый мир в миниатюре. Он состоит не только из красоты, но и из грязи, от которой его необходимо очистить.

– Каждый из нас любит только то, что ему хочется. И осуждая, мы уничтожаем все, что не соответствует нашему собственному выбору.

Я вижу, как небо становится сначала ярко-пунцовым, а затем приобретает цвет засохшей крови. Гнев всех богов сводится к одному: уничтожить этот мир, который стал насмешкой над всем, что они любили. Я вижу крошечных ползающих человечков, пробирающихся в божественное царство и чудесным образом вспыхивающих, воспламененных внезапной святостью. Они становятся подобиями богов, и это утихомиривает гнев последних.

– Я – Ним-Уна, владычица тайн. И вот истина, которую я храню за моими ста двумя глазами.

Когда видение отпускает меня, я, пошатываясь, хватаю ртом воздух и осознаю, что чьи-то руки сжимают мои плечи и поддерживают.

– Теперь я проснусь, – говорит Ним-Уна и исчезает, словно дым от погасшей свечи.

Подозреваю,