Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

Пока мои глаза медленно привыкают к тусклому свету, я оглядываюсь по сторонам. На первом этаже дома царит полный беспорядок: кастрюля, брошенная на чугунной плите, опрокинутые стулья и… мое сердце екает в груди, когда я понимаю, что лежащий в самом темном углу комок может оказаться человеком.

Я должна подойти к нему или к ней и проверить пульс, но мои ноги не двигаются. Я чувствую себя так же, как в зарослях Рувена, потерянной и беспомощной в бесконечно меняющемся лабиринте темного ужаса.

– Беспомощной? – фыркает Рувен рядом со мной. – Ты никогда такой не была. Разве ты не помнишь, чем закончилась та ночь?

Я поворачиваюсь к нему, и все внутри меня тает от облегчения.

– Ну, все, с чем мне пришлось столкнуться в ту ночь, – это ты, – говорю я, расплываясь в улыбке.

Я хорошо знаю Рувена и понимаю, что все его насмешки и едкие замечания – не более чем доброта. И теперь, когда он здесь, у меня появилась опора. Теперь мне кажется, что я смогу проявить необходимую смелость.

Я делаю несколько несмелых шагов, а затем буквально подбегаю к углу, потому что понимаю, что в углу лежит мальчик лет десяти – двенадцати. Я тянусь рукой к его горлу, чтобы нащупать пульс, но, прикоснувшись к холодной плоти, понимаю, что он мертв.

– Пусть Нин-Анна благословит тебя и примет твою душу в свое царство, – шепчу я ту самую молитву, которую мы всегда шептали в монастырском лазарете, когда умирал кто-то из наших пациентов.

Я помню тяжесть моего младшего брата на моих руках и то, что я почувствовала, когда его тело похолодело. Как и тогда, я позволяю себе расслабиться, и буквально через мгновение рыдания сжимают мое горло, а глаза застилают слезы. Я снова чувствую бесконечное горе.

Затем я встаю и вижу, как Рувен удивленно смотрит на меня своими темными глазами.

– У тебя был младший брат?

– Я думала, ты знаешь уже все мои секреты, – говорю я, направляясь к лестнице.

– Ты почти никогда не думаешь о нем.

– Он умер у меня на руках, истекая кровью и задыхаясь, когда кровь попала в его горло и легкие.

Тоска по нему и по всей моей семье была настолько мучительной, что я думала, она станет причиной моей смерти. Поэтому я засунула все эти воспоминания, хорошие и плохие, за стеклянную дверь в своем сердце. Я знала, что они надежно спрятаны, но старалась не вынимать их оттуда. Все это время я думала лишь о том, чтобы служить Нин-Анне и как я могу покончить с Рувеном.

– Вижу, что всю твою жизнь я был для тебя утешением, – говорит Рувен, и я растроганно хихикаю.

– Воистину. Ты всегда присутствовал в моих мыслях. Так что твое появление в моей жизни не так уж и сильно ее изменило, – говорю я и начинаю подниматься вверх по темной узкой лестнице.

Если в доме остались живые люди, я должна найти их.

– Эй, – окликаю я, добравшись до второго этажа, – здесь кто-нибудь есть?

Из-за двери слева от меня доносится слабый стон и в безумном порыве я распахиваю двери и вбегаю в комнату, но тут же замираю.

Стены комнаты покрыты кровью, а я стою прямо посреди лужи теплой крови, глубина которой доходит мне до лодыжек. Ее запах просто невыносим и напоминает, что я уже его чувствовала, когда умирала моя семья и когда я убила Рувена. Не в силах пошевелиться или подумать, я замечаю, что в центре комнаты стоит кровать, на которой лежит женщина. Ее рыжие волосы спутаны, подушки под головой испачканы кровью, а сама она неподвижна и восково-бледна. Я уверена, что она мертва, но двое детей, лежащие рядом с ней, дергаются и стонут. Одна девочка раскраснелась от лихорадки, а другая пугающе бледна.

Я вздрагиваю от этого зрелища, а потом кровь вокруг меня внезапно исчезает, хотя я все еще чувствую ее запах. Простыни на кровати остаются грязными и местами покрытыми коркой, но стены становятся чистыми, а мои лодыжки сухими.

– Что за проклятье? – говорит Рувен с мрачным восхищением. – Ты пропитала это место такой божественной силой, что это практически святилище.

Его слова звучат кощунственно, но я не могу с ним не согласиться. Проклятие, про которое он говорит, это королевский дар, которым ужасно злоупотребляют, и единственная святыня, которую я без колебаний уничтожу.

Очень медленно и осторожно я сажусь на кровать и кладу руку на лоб ребенка, лежащего ближе. Это маленькая девочка с льняными волосами.

Глубоко вздыхаю, понимая, что несмотря на то, что я колдунья и отступница, я все же принадлежу королевскому дому и заключила договор с Мор-Ивой. Пусть я не преуспела в служении ей, но по крайней мере пережила ее дар лучше, чем Яреха.

Я смогу это сделать.

Песнопение, которому научила меня Вария, достаточно простое. Четыре ноты, призывающие красную смерть уйти во имя того бога, которому служит тот, кто производит этот обряд.

– Но не жди, что это будет легко, – предупредила меня Вария. – Большинству из нас требуется почти полчаса, прежде чем проклятие подчинится.

– О-о-о… – вздохнув, начинаю я петь, но мой голос срывается на первой же ноте.

Я что, только что услышала в ответ какой-то шепот?

Когда я снова пытаюсь взять нужную ноту, мою спину будто начинает покалывать.

– О, Нин-Анна, я приказываю этой болезни… – Я запинаюсь, ведь я молюсь совершенно не той богине.

Я хотела сказать «Мор-Ива». Я должна была произнести ее имя…

– О, Нин-Анна…

Мое дыхание прерывается, и я непроизвольно прикусываю губу.

«Что со мной происходит?» – отчаянно думаю я.

Я слышу, что кровь, вновь стекающая по стенам, будто шепчет имя Нин-Анны.

Пол подо мной снова оказывается залит кровью. Нет, крови настолько много, что кровать будто плавает в ее бесконечном море под угольно-черным небом. Стены комнаты исчезли. Весь мир исчез. И не осталось ничего, кроме крови.

Это видели мои родные в момент своей смерти?

Я замечаю, что над поверхностью кровавого моря клубится туман, который шипит:

– Ты любишь, любишь Нин-Анну?

– Да, – отвечаю я дрожащим голосом. – Люблю. И во имя нее я прошу тебя…

– Ты любишь ее, ты любишь ее, ты любишь ее, ты, ты, ты, любишь, ты…

УБИЛА.

Я снова оказываюсь в том моменте, когда кожа на горле Рувена разрывается под лезвием моего ножа, а его кровь льется мне на колени. Затем я будто переношусь в царство Нин-Анны. Там я оказалась отвергнутой моей любимой богиней, а на моей коже расцвело