Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

А если я каким-то образом найду способ создавать святых, то буду делать это против своей воли, потому что таким образом боги в моей душе превратятся в монстров, какими, по мнению Рувена, они и так являются.

Несмотря на то что Рувен садится на мою кровать совершенно бесшумно, я чувствую его присутствие и зажмуриваю глаза, не желая видеть выражение его лица. Я жду, что он скажет что-нибудь насмешливое или проявит торжество или жалость. Неважно, что именно, потому что не думаю, что я вообще смогу что-то из этого вынести.

Но он молчит, а через мгновение кладет руку мне на голову. Я чувствую холод его прикосновения, проникающий прямо в мои волосы, и эта нежность лишает меня самоконтроля. Наконец я даю волю горячим слезам, которые скатываются по моему лицу и падают на подушку.

– Это все моя вина, – шепчу я. – Боги всегда ненавидели меня. Я просто уничтожу нас всех.

Конечно, больше всего меня ранит то, что боги никогда меня не любили.

– Я в это не верю, – говорит Рувен и проводит кончиком пальца по моей щеке.

Его прикосновение всего лишь холодок, но оно вызывает прилив тепла к моему сердцу.

– Разве ты не была достаточно чудовищна, чтобы перерезать мне горло? – спрашивает он, и я пытаюсь не засмеяться вслух. – И ты бы не смогла сотворить те травы, даже с помощью колдовства, если бы какая-то часть тебя не была похожа на Нин-Анну.

– Видимо, я не настолько похожа на нее, раз она меня отвергла, – говорю я со знакомой горечью.

– Что ж, тогда, полагаю, мы вернулись к тому, как тебе повезло, что ты достаточно кровава для Мор-Ивы.

– Почему ты так добр ко мне? – спрашиваю я, резко садясь на кровати и поворачиваясь к нему лицом.

Рувен пожимает плечами, в который раз отводя взгляд.

– Благодаря тебе мне больше нечем заняться.

– Ты и раньше не казался особо занятым, – говорю я, вспоминая ужасное одиночество, которое я увидела в его глазах в нашу первую встречу, и вдруг понимаю, что для него мало что изменилось.

Теперь он видит мир за пределами дворца, но не может к нему прикоснуться. Рувен вообще не может делать ничего, только следовать за мной, куда бы я ни пошла. Единственный человек, который способен его видеть, – это я, и общаться он может только со мной. Я для него и тюрьма, и надзиратель в одном лице. Возможно, я должна чувствовать себя виноватой, но я охвачена лишь глубокой и отчаянной благодарностью, потому что он мог продолжать мучить меня, но вместо этого проявляет доброту. И теперь я больше не одна.

Кроме него я никому не могу рассказать о своем колдовстве, страхах, сомнениях и ненависти. Я не могу доверять никому другому, даже богам. Поэтому никто не знает меня лучше Рувена.

Я пытаюсь коснуться его руки, но мои пальцы погружаются в ее призрачное очертание.

– Если тебе так скучно, – тихо говорю я, – может, ты останешься сегодня со мной?

– Я и так не могу тебя оставить, – фыркает он.

– Но ты же исчезаешь. Я знаю, что ты не перестаешь существовать, но это не то же самое?

– Нет. – Он качает головой. – Я чувствую твое присутствие, несмотря на то что вижу только темноту.

– Тогда останься, – говорю я ему. – Здесь. Сегодня ночью. – Мое лицо вспыхивает, потому что я понимаю, как звучат эти слова. Но ведь это не то же самое, что просить живого мужчину провести со мной ночь.

Я не хочу, чтобы Рувен был один, и не знаю, смогу ли этой ночью вынести одиночество сама.

– Ты просишь еретика разделить с тобой постель? – поднимает брови Рувен в удивлении.

Я чувствую, как на моем лице снова вспыхивает румянец, и, посмотрев на Рувена, резко говорю:

– Ты сидишь в моей постели и смотришь на мою ночную рубашку. Думаю, приличия мы оставили далеко позади.

– Тогда ложись, моя добродетельная отступница, – тихонько смеется Рувен.

Я ложусь обратно и чувствую, как он устраивается у меня за спиной, зарывается лицом в мои волосы и кладет руку на мою талию. Поначалу его присутствие ощущается как холод, и я дрожу под одеялом, но потом либо я привыкаю к нему, либо все меняется, потому что я больше не чувствую холода, а только мягкое эфемерное давление и дыхание другого человека на своей спине.

Я знаю, что единственный человек, который по-настоящему знает меня, лежит рядом со мной в постели.

Мне должно быть стыдно за то, что в моей постели находится даже призрак мужчины, и я должна бояться, ведь за моей спиной лежит колдун-еретик. Я должна себя чувствовать как угодно, но только не в безопасности. Но Рувен дарит мне утешение, и я засыпаю так легко и сладко, как не засыпала уже несколько недель.

21

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Рувена уже нет рядом. Солнечный свет льется в окно, мои слезы давно высохли, и я почти могу представить, что прошлая ночь была всего лишь сном. Мне трудно поверить в то, что я обращалась к Рувену за утешением, умоляя провести его ночь рядом со мной, как будто…

Я со стоном закрываю лицо руками.

Я не знаю, как снова смогу смотреть ему в глаза.

Пока я переодеваюсь и завтракаю, Рувен не показывается, будто избегает меня, и я начинаю надеяться, что он смущен так же, как и я. Что он не будет смеяться надо мной за мою слабость, и, возможно, мы оба сможем притвориться, что прошлой ночи не было.

Рувен не показывается даже днем, а я, хоть и стараюсь не смотреть на пустое сиденье в карете, где он любит появляться, все же не могу сдержаться. Будто взглядом я могу заставить Рувена вернуться или, просто пожелав, смогу узнать, о чем он сейчас думает.

Потом я вспоминаю, что он слышит мои мысли, и мое лицо становится пунцовым. Не показываться мне сегодня на глаза – возможно, самый добрый поступок, который Рувен когда-либо для меня совершал.

В город Морван, где мы планировали пообедать, мы приезжаем почти к двум часам дня. Мы все настолько голодны, что даже Араунн улыбается как-то натянуто, но то, что мы обнаруживаем по прибытии, заставляет нас забыть о еде.

Встречающий нас комитет намного меньше, чем мы привыкли видеть. Только мэр в сопровождении двух стариков и седовласая монахиня Нин-Анны. Вместо