Портниха-попаданка. Модный дом бывшей жены дракона - Диана Фурсова

— Вдоль стены, — ответила она. — Не закрывайте шкаф с образцами.

— Так?

— На палец левее.

Тарвель переставил ряд.

— Теперь так.

— Вы обращаетесь с главой драконьего рода как с учеником, — заметила Олина.

— Он спросил.

Через полчаса мастерская опустела. Овейна уехала на пристани, Сайра отправилась с дальними ткачами к городскому двору, Оделла увела бывших гильдейских мастеров обсуждать новые договоры. Ивелла и Рейса поднялись наверх пересчитывать карты коллекции.

Ярина закрыла книгу выдачи.

— Теперь я свободна.

— Прогулка? — спросил Тарвель.

— Сначала разговор.

Она повела его в пристройку со станком.

Старинное колесо молчало. За год вокруг него установили защитную раму, но не запирали источник под чужой печатью. На полках лежали открытые карты, каждая с именами людей, участвовавших в создании.

Тарвель остановился возле двери.

— Мне войти?

— Да.

Ярина закрыла дверь не для тайны от команды, а чтобы голоса из ткани не смешались с шумом двора.

Она готовилась к этому разговору несколько месяцев.

Сначала хотела рассказать после суда. Потом решила дождаться, пока Тарвель исполнит обещание перед Советом. После — пока станет понятно, что его новое поведение не закончится вместе с опасностью. Каждый раз находилась разумная причина отложить.

Теперь испытательный срок закончился.

Соглашаться на второй брак, не назвав собственного имени, Ярина не могла.

— Год назад ты спросил, кто я, — начала она.

Тарвель не притворился, что забыл.

— В зале Совета.

— Я ответила: женщина, которую ты разводишь.

— Это было правдой.

— Неполной.

Он молчал.

Ярина положила ладони на край рабочего стола. Здесь было проще говорить, чем посреди нарядного зала. Дерево хранило следы мела, царапины ножниц и отметки мерок. Ничего торжественного.

— До того дня я никогда не жила в этом мире. Меня звали Ярина Вольская. Я работала с театральными костюмами и выкройками. Последнее, что помню, — раскройный стол, треск над потолком и яркий свет. Потом я открыла глаза в теле Лиорены перед Советом.

Тарвель не двинулся.

Золотистый свет в его глазах стал ярче, но не от гнева. Скорее от усилия удержать сразу слишком много мыслей.

— Лиорена умерла? — спросил он.

— Не знаю.

— Ты заняла её место по собственной воле?

— Нет.

— Ты слышишь её мысли?

— Нет. Иногда тело возвращает чувство или короткое воспоминание. Твоё имя. Имя Мерравии. Ладонь её отца с синим мелом. Страх. Боль. Но не её голос и не целую жизнь.

Тарвель отошёл к станку, однако не коснулся его.

— Значит, женщина, которую я осудил перед Советом…

— Была уже мной. Но боль принадлежала не только мне.

— А три дня до суда?

— Я ничего о них не знаю.

Он закрыл глаза.

Ярина не стала подходить. Эта правда лишала его даже возможности когда-нибудь попросить прощения у прежней Лиорены. Каким бы тяжёлым ни было признание, смягчать его ложью она не собиралась.

— Почему ты не сказала раньше? — спросил Тарвель.

— Ты верил почерневшей нити больше женщине, которую знал много лет. Как, по-твоему, отнёсся бы к незнакомке, заявившей, что пришла из другого мира и живёт в теле твоей жены?

— Плохо.

— Я тоже так решила.

Он открыл глаза.

— Кто ещё знает?

— Никто. Ивелла подозревает, что перемена глубже обычного потрясения. Рейса однажды спросила, почему я называю прежнюю Лиорену другой женщиной. Но правды я не рассказывала.

— Почему говоришь мне сейчас?

— Потому что ты просил познакомиться со мной заново. Год ухаживал за Яриной, называя её Лиореной. Если мы будем решать, что делать дальше, ты должен знать, кого выбираешь.

Тарвель долго смотрел на неё.

— Какое имя ты считаешь своим?

— Оба.

Ответ пришёл не сразу, но был честным.

— Ярина — женщина, которая помнит другую жизнь. Лиорена Вейр — имя, под которым я открыла эту дверь, заключила первые договоры, восстановила дом и добилась суда. Я не хочу отказываться ни от одной.

— Как мне называть тебя?

— При людях — Лиореной. Это моё законное имя здесь. Когда мы одни… можешь Яриной.

Он повторил тихо:

— Ярина.

Собственное имя в его голосе прозвучало непривычно. Не как чужое воспоминание и не как судебная запись. Как обращение к ней.

— Ты веришь? — спросила она.

— Я год пытался понять, как женщина, боявшаяся войти в мастерскую отца, за один день научилась строить выкройки, спорить о натяжении и считать каждый счёт. Потрясение могло изменить характер. Не могло дать опыт, которого не было.

— Можно было решить, что я скрывала умение.

— Я так и думал первые дни. Потом увидел, как ты не знаешь закона, придворного порядка и простейших вещей о драконах. Ты не стала мудрее во всём. Только в своём ремесле.

Он заметил именно то, на чём Ярина сама столько раз спотыкалась: профессиональные знания не превратили её в уроженку этого мира.

— Ты жалеешь, что просил узнать меня? — спросила она.

Тарвель ответил не сразу.

— Я жалею, что не смог узнать правду о прежней Лиорене, пока она была рядом. Жалею, что последние слова, которые она услышала от меня, возможно, были обвинением ещё до твоего появления. Но женщина, с которой я ходил по набережной весь год, спорил о законах и учился спрашивать разрешение, — ты. Не воспоминание о ней.

Он посмотрел на бумажный свёрток в своей руке.

— Я принёс это тебе, не зная имени Ярина. Но принёс женщине, которой ты стала здесь.

— Тогда показывай.

Тарвель положил свёрток на стол и развернул бумагу.

Внутри лежала простая серебряная лента шириной в два пальца. Без вышивки, знаков рода и магического свечения. Края были ровными, переплетение — открытым, достаточно крупным, чтобы каждый последующий стежок оставался виден.

У одного конца стояло клеймо Молтов.

У другого — маленький знак независимой мастерской Оделлы, подтверждавший отсутствие скрытой памяти и приказных нитей.

Между ними не было ничего.

— Я попросил соткать её пустой, — сказал Тарвель. — Проверку проводили без меня. Карта лежит внутри.

Ярина открыла сложенный лист.

Ткань не хранила слов, не темнела при нарушении клятвы и не передавала приказов. Она могла принять только тот узор, который владельцы нанесут после заключения договора. Любое магическое свойство требовало новой открытой проверки.

— Никаких обязательных узоров, — произнёс Тарвель. — Никакой власти одного над другим. Только то