Портниха-попаданка. Модный дом бывшей жены дракона - Диана Фурсова

не разошлись, а верёвки имели одинаковую длину. Надпись висела прямо, серебристые буквы хорошо читались даже с противоположной стороны улицы, и ни одна заказчица не жаловалась, что не может найти «Вейр и нить». Просто за прошедший год мастерская перестала помещаться в старом названии.

— Я предупреждала, что нижнюю строку следует сделать съёмной, — сказала Олина Крей, наблюдая, как двое плотников осторожно опускают вывеску.

— Нижняя строка съёмная, — возразила Рейса. — Но госпожа Вейр решила переставить ещё и верхние.

— Потому что сначала должно стоять ремесло, — ответила Ярина. — Потом имя человека, который за него отвечает.

— Год назад вы говорили наоборот.

— Год назад мне требовалось вернуть имя. Теперь его уже знают.

Ивелла Сорн вышла из мастерской с книгой заказов под мышкой и сразу посмотрела не на вывеску, а на время, отмеченное на настенных часах.

— До открытия ежегодного показа три часа. Старшие мастерицы ждут распределения последних проверок, ученики заняли второй раскройный стол, а Рейса переставляет свои манекены каждые семь минут.

— Я переставила их дважды, — возмутилась девушка.

— Первый раз — ближе к окну. Второй — дальше от окна.

— Свет изменился.

— Солнце движется. Оно делает это ежедневно и не обязано согласовывать положение с твоей коллекцией.

Рейса посмотрела на небо так, будто впервые заподозрила светило в профессиональной недобросовестности.

За год её коса стала длиннее, движения — увереннее, а на рабочем переднике появилось собственное клеймо: маленькая раскрытая петля, через которую проходила прямая линия. Рейса придумала знак сама и три дня спорила с резчиком, требуя, чтобы петля выглядела не разорванной, а оставленной для продолжения.

Сегодня рядом с клеймом стояли слова: «Рейса Нолль. Самостоятельная коллекция».

Ивелла проверила их перед рассветом и не нашла оснований убрать.

— Идёмте внутрь, — сказала мастерица. — Вывеску установят без нашего наблюдения.

— В прошлый раз правый край пришлось поворачивать, — напомнила Ярина.

— Плотник уже знает, что два пальца имеют значение.

— Знать и сделать — не одно и то же.

— Тогда оставьте Рейсу следить. Она всё равно не способна работать, пока манекены не перестанут спорить с солнцем.

— Они не спорят.

— Разумеется.

Ярина передала девушке мерную рейку.

— Проверишь высоту от мостовой, расстояние до окна и оба края. Не командуй плотниками каждые полминуты. Сначала измерь.

— А если они начнут крепить неправильно?

— Тогда остановишь после измерения.

— То есть командовать можно.

— После доказательства.

Рейса прижала рейку к груди и осталась на улице.

Мастерская за год изменилась сильнее, чем вывеска.

Крыша больше не протекала. Разбитые окна заменили, но старые деревянные рамы сохранили и укрепили вместо того, чтобы ставить дорогие дворцовые. Три раскройных стола снова стояли в главном зале, а четвёртый изготовили Тирсены по чертежу Ярины: с выдвижными полками для карт, узкими ящиками для инструментов и разметкой вдоль края.

Возвращённые манекены заняли место у внутренней стены. Треснувшее основание одного из них так и не спрятали. Деревянная рама Тирсенов оставалась видимой, рядом стояли оба клейма и маленькая табличка: «Восстановлен вместо замены». За год заказчицы не раз просили сделать их наряды по тому же принципу — не скрывать починку, а превращать её в часть конструкции.

Старинную вывеску «Вейр и нить» укрепили и повесили над книгами прежних заказов. Под ней стояла первая долговая запись с двойной рамкой Рейсы. Рядом — судебное решение о снятии обременения с дома.

Однако главным изменением стала не новая мебель.

В бывшей комнате со сломанными рамами теперь работала открытая школа.

Дверь между помещениями сняли, чтобы уроки не превращались в тайные собрания. На стенах висели учебные основы, образцы швов и карты, подписанные именами создателей. За длинным столом сидели восемь учеников: дочь ткачихи, сын мастера застёжек, две девушки из небогатых городских семей, племянница придворного писца, помощница с речных складов и двое молодых людей из бывших гильдейских мастерских.

При поступлении их фамилии закрывали полосками бумаги. Проверяли, как человек видит направление ткани, умеет ли повторить простую форму, замечает ли ошибку и способен ли признать, что не знает ответа.

На первом испытании племянница писца заняла последнее место.

Дочь ткачихи — первое.

Через три месяца они работали за одним столом и спорили только о том, на каком расстоянии от края следует ставить внутреннюю метку.

— Марен, — сказала Ярина, остановившись возле ученика с тёмными кудрями, — почему эта деталь лежит поперёк основы?

Юноша посмотрел на бумажную карту, потом на ткань.

— Я решил, что так сэкономлю полосу.

— Сэкономишь. Что произойдёт после первой носки?

Он провёл пальцами по образцу.

— Край растянется.

— Значит?

— Перестрою расклад.

— Не весь. Сначала попробуй повернуть только две малые детали.

Рядом девушка в светлом переднике подняла руку.

— Я могу показать?

— Можешь задать вопрос, который поможет ему увидеть решение. Показывать будете после того, как он попробует сам.

Открытая школа не означала, что каждый ученик получал ответ при первой трудности. Она означала, что право задать вопрос не зависело от фамилии и стоимости одежды.

У дальней стены Оделла Фейн проводила занятие по церемониальной безопасности. Перед бывшей мастерицей гильдии лежали три одинаковых воротника. Один содержал безопасную нить, поддерживавшую форму, второй — незарегистрированную память голоса, третий был полностью обычным.

Ученики должны были определить различия по открытым картам, изнанке и поведению ткани на нейтральной раме.

Оделла больше не носила серебряный челнок. Её собственное клеймо — две пересекающиеся иглы — стояло на документах рядом с именами тех, кто проверял работу.

После распуска прежней гильдии ей пришлось пройти такое же открытое разбирательство, как всем старшим мастерам. Комиссия изучила договоры, печати и изделия, к которым она имела доступ. Выяснилось, что Оделла выполняла отдельные части церемониальных заказов, не зная полного узора, но позволила Мерравии пользоваться своей печатью без личного присутствия.

За это ей на полгода запретили самостоятельно заверять магические изделия.

Она не спорила.

Полгода Оделла работала под двойной проверкой, восстановила все записи, которые могла, и открыто назвала вещи, где её печать могла скрывать чужое вмешательство. После окончания срока она не вернулась в Главную мастерскую, которой больше не существовало. Создала небольшой дом церемониальной починки и раз в неделю преподавала в школе Вейр.

Не все бывшие участники гильдии получили такое право. Людей, сознательно прокладывавших приказные нити и уничтожавших записи, судили отдельно. Нескольким навсегда запретили работать с магическими тканями. Другие возместили ущерб и могли вернуться к ремеслу только после