Воскресшая жена младшего принца - Наталья Смеречинская

Он долго, очень долго молчал. Казалось, что он не ответит мне вообще никогда, но тут...

— Нет...

Едва слышный свистящий шепот сорвался с его с трудом разлепленных сухих губ.

— Я... люблю... тебя, — титаническим усилием, с долгими паузами проговорил он. А потом добавил : — Уходи.

Это последнее, роковое «уходи» ударило меня как нож. Я знала, почему он это сказал, знала, что в этот момент он думает только обо мне, но все равно боль пронзила сердце.

— Теодор.

Я хотела обнять его, прижаться к нему, плакать и требовать, чтобы он изменил свое решение, но было поздно.

Кто-то резко схватил меня со спины и сильно дернул в сторону до того, как я успела прикоснуться к Теодору.

— Тео! Тео! Не смей!

Я закричала, но меня уже перехватили и тащили прочь из Гнезда. Из Зала предков. От него.

— Я позабочусь о ней, брат! — крикнул Рафаэль у меня над ухом и, несмотря на все сопротивление и вопли, потащил меня к выходу.

Я билась, царапалась, пыталась вывернуться, но он держал крепко.

Сквозь слезы и борьбу я видела, как Гнездо и скорченная фигура в его центре исчезают из моего поля зрения.

Это был последний раз, когда я видела своего мужа.

Рафаэль с помощью стражи перенес меня в спальню и лично проследил, чтобы меня накачали снотворным.

Я сопротивлялась дреме как могла, но тело было измотано и слабо. Не знаю, сколько я проспала, но в какой-то момент глаза сами собой открылись.

Я смотрела на знакомую, окутанную полумраком комнату и не могла понять, почему мне так больно.

Невыносимо, жестоко больно.

Дворец вдруг затрясло, вещи попадали с полок и столов, тяжелая мебель запрыгала по комнате. В ночной тиши раздался грохот и громкий, невыносимый драконий рев, а потом все стихло.

Навсегда.

Я лежала на кровати — опустошенная, бесполезная оболочка — и уже знала ужасную истину.

Дракона больше нет. Теодор умер.

******

У меня была долгая, насыщенная и счастливая жизнь. Тео позаботился обо всем, обеспечив меня богатством, статусом, защитой и, главное, свободой.

После его смерти я долго не могла прийти в себя, укрывшись в доме родителей. Но постепенно боль в душе притуплялась, раны на сердце заживали, и через два года я вдруг поняла, что умею улыбаться.

Искренне, непритворно, без привкуса грусти на губах.

Через три года я поняла, что хочу жить. Хочу радоваться солнцу, небу, воздуху. Хочу танцевать и смеяться, хочу путешествовать и увидеть разные страны.

Еще раз посетить наш с Вейном дом на Юге, проведать знакомых, а потом поехать дальше. Туда, за море...

Отец был против. Дафна плакала и говорила, что я не могу так поступить с сестрой. Ей нужна моя помощь, ведь она была второй раз на сносях.

Я поцеловала ее в лоб и пообещала, что обязательно вернусь. Она долго отказывалась меня отпускать, но Рафаэль сумел ее уговорить.

И только мама меня поддержала. Она пристально посмотрела мне в глаза, наверное, вспоминая, как считала меня мертвой два года. Или видя перед собой живой труп с потухшими глазами, который бездумно пялился в потолок, лежа на диване в ее гостиной.

А потом она сказала лишь одно:

— Делай все, что принесет тебе счастье, дорогая.

И я делала.

Мы с Вейном забросили мешки с одеждой и провизией на лошадей. Прихватили несколько верных людей из стражи, что оставил мне Теодор, и отправились в путь.

В последующие десять лет мы с названым братом износили пятнадцать седел, сменили шесть кораблей и выучили ругательства на двадцати семи языках.

Сначала вернулись на Юг и исследовали каждый его уголок.

Потом был Арданский берег с красными скалами и городом, где улицы поднимались вверх такими крутыми ступенями, что я проклинала все приличные платья и однажды купила мужские штаны. Вейн смеялся три дня. До тех пор, пока сам не навернулся с лестницы, пытаясь сохранить достоинство перед хорошенькой продавщицей апельсинов.

Мы зимовали в Лиоре, где дождь шел сорок дней подряд, крыши были покрыты зеленой черепицей, а местные пили такой крепкий сливовый настой, что после первого глотка я уверовала сразу во всех богов.

Весной мы пересекли Белый перевал. Там воздух был таким тонким, что казалось, им невозможно насытиться. Ночами вода замерзала в кожаных флягах, и я спала в трех плащах, под двумя одеялами, проклиная собственную никчемную память.

Ведь я же клялась в те страшные дни на Севере, что никогда и ни за что по доброй воле не буду принимать участие в таких вот путешествиях единения с природой.

Но времена меняются.

И мы тоже меняемся.

Учимся получать удовольствие от того, что когда-то с таким презрением отвергали.

На Север мы, кстати, тоже вернулись. Не сразу и не через год, но Дорхейм я все же посетила.

Провинция изменилась в лучшую сторону. Не сильно, ведь это все еще был Север с его суровыми условиями, но все же изменилась.

С удивлением я узнала, что лорд Этчер был казнен еще Теодором. Официальная версия гласила, что его поймали на крупной взятке и большой растрате, но я-то прекрасно знала, из-за чего старый лис пошел под нож.

С ним была казнена и Эдит. Оказалось, что их связывали не только отношения господин — служанка, но кое-что еще. Более мерзкое. То, что я представлять не желала.

Поэтому любовнички умерли в один день под свист и улюлюканье толпы, что искренне ненавидела своего наместника.

Там же я смогла повидать и короля с королевой. Его величество содержался в очень приличных условиях, но разум его был поврежден безвозвратно. Королева была тихой и молчаливой. Она мало говорила и отводила виноватые глаза.

Несмотря на свое холодное отношение к сыну, она все же была его матерью и чувствовала вину перед Теодором.

Север оставил во мне гнетущее впечатление, и после него я решила вернуться домой. Провести больше времени с семьей и поближе познакомиться с разросшимся семейством Дафны и Рафаэля.

На тот момент у меня уже было три племянника, и еще один малыш был на подходе.

Да и родители не молодели. Хотелось увидеть маму и поругаться с отцом.

Зря! Вернувшись домой, я уже через неделю взвыла.

Герцог Рошвальд был недоволен и зол. Герцог Рошвальд хотел внуков не только от старшей дочери.

Меня упрекали в том, что я легкомысленна и похоронила себя рядом с Теодором, не дав родителям подержать на руках потомков и от меня.