Сестра Солнца - Юдит Готье

что она была так близко от Осаки. Он получил подкрепление и тогда пошел против Харунаги, который все еще занимал Сумиеси. Генерал был разбит и армия его рассеяна. Но Иэясу оставил на завоеванном месте только небольшой авангард и вернулся в лагерь. Здесь-то его застало приказание микадо заключить мир. Тогда Иэясу позвал нескольких вельмож своего совета: Овари, Датэ, Тодо и Куроду. Все заявили, что невозможно ослушаться повеления сына богов, что нужно притвориться покорным, но на самом деле создать препятствие к подписанию договора.

– Устроим так, чтобы Фидэ-йори отказался подписать договор, – говорил Иэясу, – тогда гнев неба падет на него.

К его величайшему удивлению, ему доложили о приезде посла из Осаки. Значит, Фидэ-йори принимал предложенные условия.

– Кого он прислал? – спросил Иэясу.

– Генерала Сигнэнари.

Молодой воин был так известен своим геройством, что внушал глубокое уважение даже своим врагам. Когда он явился в своем военном мундире и верхом проехал по лагерю, владетельные князья поклонились ему.

Сигнэнари не отвечал на поклоны.

– Что значит эта гордость? – спросил один вельможа.

Кто-то отвечал:

– Он представитель сегуна Фидэ-йори и не должен кланяться.

Его ввели в палатку начальника. Иэясу сидел в глубине на складном стуле. Направо и налево пол был устлан циновками. Князья и генералы присутствовали при приеме. Сигнэнари хотели посадить рядом с князьями, но он как будто понял и сел напротив Иэясу.

– Это правильно, – сказал один вельможа шепотом, – этот воин, несмотря на всю свою молодость, уже обладает достоинством и опытом старца.

Сигнэнари развернул свиток.

– Вот слова моего господина, сегуна Фидэ-йори, сына сегуна Тайко-самы, – сказал он и прочел свиток, который держал в руках:

«Я, Фидэ-йори, главнокомандующий армиями микадо, соглашаюсь для прекращения несправедливой войны, которую объявил ныне Иэясу и которая разоряет государство, принять одно из условий, предписанных мне противником для заключения мира: я разрушу первую стену крепости Осаки и засыплю рвы; следовательно, вражда прекращается, и мы сложим оружие. Написано с полной искренностью, в пятнадцатый день второй луны осенью, в девятнадцатый год ненго Кай-Тио. И подписано моей кровью: Фидэ-йори».

– Если так, – сказал Иэясу своим слабым, дрожащим голосом, – я принимаю мир.

Он велел принести письменные принадлежности и продиктовал секретарю:

«Я, Минамото Иэясу, провозглашенный сегуном предшественником Го-Митсу-но, от имени сегуна Фидэ-тадда, в пользу которого я отрекся, соглашаюсь прекратить войну на условии, что Фидэ-йори сроет стены замка Осаки и засыплет его рвы так, чтобы трехлетний ребенок шутя мог входить и выходить оттуда».

Иэясуу подали новую кисть и длинную иглу, которой он должен был уколоть себе палец, чтобы подписаться своей кровью.

Он сделал себе легкий укол, из которого показалась бледная капелька крови, тем не менее, он подписался, и договор передали Сигнэнари.

– Этого недостаточно, – сказал генерал, взглянув на бумагу, – кровь слишком бледна. Твоего имени нельзя прочесть. Повтори.

– Но, – сказал Иэясу, – я стар, слаб и болен, для меня драгоценна каждая капля крови.

Сигнэнари сделал вид, что не слышал.

Иэясу, вздохнув, сделал новый укол и обвел подпись яснее. Только тогда молодой генерал дал ему договор, подписанный Фидэ-йори.

Глава XXV

Признания

В Осаке царила безумная радость. Этот город веселья, роскоши, вечных празднеств питал отвращение к войне, к политическим столкновениям, трауру, ко всему, что ему мешало развлекаться: развлечение было главной целью жизни для его жителей. Так это кончено! Теперь можно заменить лицо, вытянутое от горя и беспокойства, широкой физиономией, расплывавшейся в улыбку. При первом известии о мире весь город пустился плясать. Матросы плясали на набережной Йодо-гавы, купцы – на пороге своих лавок, слуги – во дворе дворцов. Богатые обыватели, чиновники, дворяне были не менее рады, хотя и выражали свое удовольствие более сдержанно. В особенности принцессы были счастливы: заключенные в своих дворцах, покинутые мужьями, они думали, что состарятся до окончания войны. Все как бы очнулись от кошмара. Теперь опять можно щеголять красотой, улыбаться, наряжаться.

Они бросились к большим лакированным сундукам и стали вытаскивать оттуда роскошные платья, пропитанные запахом мускуса и драгоценного дерева, которые они запрятали туда, чтобы надеть более темную одежду. На полу лежала груда чудесного атласа, шелка, крепа самых нежных цветов. Но эти наряды казались немного выцветшими и помятыми, и стали посылать за фабрикантами, портными, швеями.

При дворе в тот же вечер был назначен праздник на воде, в котором могли участвовать богатые жители Осаки. Все были как в лихорадке. Для приготовления и укрепления лодок было мало времени.

Настал вечер: река осветилась огнями. От берегов отчалили тысячи лодок с гирляндами из фонарей, они медленно плыли вверх и вниз по реке.

Вскоре прибыли и придворные лодки. Они были больше и красивее других, покрывавшие их шелковые материи свешивались до воды, они были освещены огромными круглыми фонарями из газа или цветного стекла; над ними развевалось бесчисленное множество разноцветных флагов. Под навесами великолепных палаток лежали, беспечно растянувшись на подушках и утопая в свете огней, – видно было блестящее шитье их роскошных одежд – грациозные женщины. При мягком свете огней видно было блестящее шитье их кимоно и большие светлые булавки в их прическах. Возле них сидели вельможи и говорили им тысячи пустяков, от которых они смеялись, немного запрокидывая голову. По воде прыгали длинные блестящие змейки.

В самом широком месте реки, там, где берега на далеком расстоянии поднимаются в широких уступах, на плотах был устроен фейерверк; чтобы его зажечь, ожидали прибытия двора. Огромная, шумная и веселая толпа расположилась на уступах берегов и смотрела на праздник кто стоя, кто сидя, кто лежа, держали фонари и таким образом участвовали в иллюминации. Не было недостатка и в бочках сакэ: их сбрасывали с высокого берега, и они катились, прыгали среди криков и смеха. Другие падали в воду, и, когда их ловили, происходили забавные сцены. Многие тонули, тем не менее скоро все были пьяны.

Фидэ-йори инкогнито присутствовал на празднике. Он сидел вместе с принцем Нагато в легкой лодке, слабо освещенной. На носу стояли два гребца. Оба друга, полулежа на подушках, молча смотрели на лодки, сновавшие взад и вперед.

Звонкий голос певиц народных былин раздавался на реке, сопровождаемый звуками бивы или сямисэна[48]. Проезжавшие оркестры своей шумной музыкой заглушали нежные женские голоса. Но вдруг затрещал фейерверк. Во всех направлениях взвились ракеты, полились снопы огня, рассыпавшиеся дождем звезд. Фейерверк продолжался непрерывно, по мере сгорания его возобновляли. Свист, взрывы, потоки огня не прекращались.

Лодка Фидэ-йори встретилась с лодкой его матери, Ёдо-гими. Принцесса, на которую падал яркий свет, была в ослепительном наряде. Ее лодка была