Услуга Дьяволу - Валерия Михайловна Воронцова

обесцветить, есть те, что ему дозволено стереть до слабых очертаний, но попадаются и такие, что позволяют себя лишь обогнуть и оставить за спиной. Их можно увидеть и почувствовать так же ярко, как в первый раз, стоит лишь присмотреться.

Протянув руку, я отвела ее волосы с правой стороны прочь от лица, сразу же замечая синяк на скуле, словно печать, подтверждающая очевидное мне. Я знала этот затравленный взгляд. Знала, как дети прячут свою боль. Знала, каково это, когда страх что-то не сделать или не оказаться вовремя там, где требуется, ползает под кожей. После всех лет в Междумирье, не помня лиц родителей, я все еще знала, что бывает, когда они недовольны.

— Твоя бабушка бьет тебя? — спросила я.

— Только когда я этого заслуживаю, благородная госпожа, — сдавленно ответила маленькая ведьма.

— Как ты понимаешь, что заслужила побои?

— Если я не привожу к бабушке столько посетителей, сколько она назвала, значит, я плохо работаю и виновата, госпожа.

— Сколько же посетителей тебе нужно привести к ней сегодня?

— Пятьдесят до вечера, госпожа.

— А скольких из них она обманет?

— Всех, — не задумываясь, ответила девочка. — Люди приходят не за правдой. Им нужны слова, которые они хотят услышать.

Лишь суровое усердие наставницы Варейн позволило мне сдержаться и не выдать ребенку того гнева, которого заслуживала эта искренняя вера в правильность действий ее бабушки.

— Я бы хотела послушать, что она скажет мне, — улыбнулась я Дану. — Если повелитель позволит мне утолить любопытство… Я никогда не видела настоящей взрослой ведьмы.

— Разве могу я отказать имениннице в ее день? — спросил в ответ Каратель, усмехнувшись.

Девочка поспешно отбежала назад и отдернула для меня плотную темную ткань шатра, открывая взгляду жаркий полумрак, мерцающий огоньками свечей. Шагнув вперед, я не оглянулась, когда занавеска вернулась на место, оставляя меня наедине с седой старухой, сгорбившейся в кресле за столом. К подлокотнику прислонялась узловатая клюка, служившая ведьме не только для ходьбы, но и для наказания внучки, как легко было догадаться.

Щурясь на меня, она ничего не говорила до тех пор, пока я не опустилась в кресло напротив:

— Задай вопрос, тэмата.

Я недоверчиво уставилась на нее, сомневаясь, что она могла просто угадать, назвав меня «звездой». Слишком точное попадание. Слишком уверенный голос. Она чувствовала смысл имени, данного мне Карателем.

— Почему ты назвала меня так?

— Потому что это твоя суть, смысл и предначертание. Предложенное тебе тьмой и огнем и принятое тобою с благодарностью. Ты даришь свет тому, кому никто не осмеливается, — монотонно пробормотала ведьма, и ее глаза закатились, а дыхание стало напоминать мое во время медитаций, призванных избавиться от тягостных раздумий.

— Ты даешь своей внучке непосильные задачи, чтобы был повод ее ударить?

— Я учу свою внучку и продолжу, пока она не усвоит урок. Однажды, совсем скоро, меня не станет. Другим не нужен будет повод. Если боль привычна — она не сдерживает. Если боль часть тебя — она твоя сила. Непосильных задач не бывает. Или делаешь, что просят, или защищаешься. Жестокость учит не замечать ударов и действовать, мягкость сделает ее жертвой для первого встречного, — ведьма посмотрела на меня, протяжно вздохнув.

— Ты не лжешь, — констатировала я, чувствуя в ее словах как истину, так и суровую заботу кнута, наставляющего доходчивее сладости пряника.

— Такие, как я, никогда не лгут таким, как ты. Я умру скоро, но не сегодня. Ты не задала своих вопросов, тэмата.

— Почему били меня? — вопрос вырвался так быстро, словно поспешил соскочить с языка прежде, чем его распознает разум.

— Желали твоей смерти. Ненавидели, что их и в то же время не их, завидовали, что тебя ждет роскошь, а их могила. Любой грех на душе приятнее, чем вина, не один только заслонить ее не может, если появилась.

Старуха снова часто задышала, показывая белки глаз, сухие морщинистые руки застучали по подлокотникам ритм, в каком билось мое сердце. Она ждала еще одного вопроса. Настоящего, осознанного, важного. Того, из-за которого я, сама того не ожидая, оказалась здесь и сейчас.

— Моя смерть будет достойна жизни, проведенной подле него?

— Ты сгоришь, — прошипела старуха, резко притянувшись к столу и впившись пальцами в его край. — Сгоришь, защищая. Сгоришь, жертвуя. Сгоришь, как дозволено лишь звездам, оставляя яркий след во тьме. Ни тебе, тэмата, и не мне решать, какая жизнь какой смерти достойна.

Тогда я не понимала значения ее слов. Сейчас, складывая эти слова в строки, позволяя воспоминаниям жить в них, я думаю, что ответ на тот вопрос близок как никогда, послушно ждет, когда я закончу эту историю и позволю ему переступить порог.

Глава 18

Этот мир не слукавил с тобою,

Ты внезапно прорезала тьму,

Ты явилась слепящей звездою,

Хоть не всем — только мне одному.

Николай Гумилев, «Девочка»

Покинув шатер ведьмы, я обнаружила Дана через два прилавка от него, рассматривающего труды стеклодувов. Сердце билось о ребра, палящий зной вокруг ощущался на коже дыханием беспощадной зимы Севера и от разноцветных ярких одежд снующей по рынку толпы после мрака шатра рябило в глазах.

Замерев на месте, я заставила кулаки разжаться и глубоко вдохнула, вспоминая уроки Аримана. Поспешность — глупость. Волнение — пустая трата сил. Паника — смерть. Я хотела ответов, я их получила.

Внучка ведьмы стояла на узенькой полоске тени, отбрасываемой подпоркой соседней лавки. Ребенок с аппетитом жевал трубочку с медом и орехами, точно такую же, как совсем недавно ела я, и у меня не было никаких сомнений, что лакомство ей подарил Дан. Выведя на собственной ладони крохотную руну защиты, я сдула ее в сторону девочки волей касания, позволяя прилипнуть той у нее за ухом.

Вздрогнув, должно быть, почувствовав каплю моей силы, малышка повернулась ко мне, но я уже шла к Дану. Мне нечего было ей сказать: сочувствие она приняла бы за оскорбление, правду за жестокость, а серьезное напутствие только напугало бы, лишив определенности, с какой она пока заглядывала в каждый следующий день, где было пусть трудно и болезненно, но все же предсказуемо.

— Вижу, беседа с «настоящей взрослой ведьмой» впечатлила мою радость, — отметил Дан, когда, покинув рынок, мы заняли комнату в аштуре — трапезной местной кухни.

В этой части света люди предпочитали есть, сидя на полу, на специальных широких подушках, разложенных вокруг низких столов, укрытых расшитыми традиционными узорами скатертями. Не замечая нас и не задаваясь вопросами, что и для кого делают, несколько прислужниц заставили стол разными ароматными блюдами, от тушеных овощей в специях