Услуга Дьяволу - Валерия Михайловна Воронцова

Первый этаж башни был отдан портретам, скульптурам и трудам известных исторических личностей, многих из которых я узнавала, благодаря прекрасному образованию и настойчивости дотошных наставников. О каждом Дану было что добавить или с усмешкой развеять общеизвестные факты, аргументируя личными наблюдениями. История творилась на глазах Дьявола, а иногда и при его участии. Уверена, никто, кроме меня, не мог похвастать таким экскурсоводом.

— Значит, на самом деле, советник Керпеш — последний фаворит королевы Малесской? — удивленно протянула я, рассматривая портрет белокурого зеленоглазого ученого с тонкими чертами лица. — В истории ее правления он отмечен лишь в качестве советника, предложившего образовательные реформы…

— Не последний, моя радость, а единственный. Королева Малесская взошла на престол в шестнадцать, их представили, когда ему было двадцать. И хотя на тот момент она уже была помолвлена, невинная переписка между ней и Керпешем разгорелась огнем жаркого романа, длившегося всю их жизнь, — рассказывал Каратель, стоя напротив портрета темноволосой королевы, облаченной в серебряные меха и алую парчу. — Это один из немногих примеров, когда монарх смог сохранить узы с другой душой до конца своего земного пути. Керпеш был для нее мудрым наставником, верным другом, проницательным советником и единственным, чью постель она согревала по велению сердца, а не долга.

Я покосилась на Дана и прикусила щеку изнутри, настигнутая вопросом, каким прежде никогда не задавалась. Должно быть, молчание насторожило повелителя, прежде наша беседа не требовала пауз, и он повернулся ко мне.

— Ты сказал, один из немногих примеров… — осторожно начала я, думая, как правильно сформулировать. — На занятиях наставники больше говорили и давали к изучению труды, повествующие о политических достижениях, войнах, формировании, различиях и особенностях народов, а не о… личной жизни правителей. — Бровь Дана изящно приподнялась, на губах проступила лукавая улыбка. — Я знаю, что для монархов смертного царства фаворитизм… в ключе…

— Ты немного покраснела, моя радость, — усмехнулся Дан. — И я чую нотки стыда в твоем цветочном аромате ночных фиалок и спелых лесных ягод. Что же так смутило госпожу Хату?

— Ты уже догадался, что я хотела сказать, и просто смеешься надо мной, — пробормотала я, отводя взгляд. Его ласковый ответный смешок служил лучшим тому подтверждением.

— Смертные монархи, как и высокопоставленные падшие, практикуют фаворитизм двух видов: покровительство чужому уму, силе или таланту или привилегированность, подразумевающую особое… партнерство, — бархатно проговорил Дан, но отчего-то, после каждого его слова, мое сердцебиение учащалось. — Например, император Цугар страстно любил музыку и привечал во дворце лучших музыкантов своего времени, открывая дорогу их таланту и способствуя его развитию золотом казны и высоким одобрением. — Дан указал на портрет крепкого угрюмого мужчины с окровавленным мечом в руке. — Помимо этого, одна из его наложниц — искуснейшая флейтистка и, по совместительству, не менее искусная отравительница, имела при дворе официальный статус фаворитки, подразумевающий в ней не только любовницу императора, но и его доверенное лицо. К слову, наложница Салот сумела разрушить несколько заговоров и предотвратить не одно покушение на императора, прежде чем ее настигла смерть от рук его младшей дочери.

— Что? Почему она убила того, кто защищал ее отца? — изумилась я, не успев обдумать ситуацию как следует.

— Девочке было всего восемь, и она устала смотреть на слезы своей чахнувшей без внимания матери, — пожал плечами Дан. — Маленькая избалованная принцесса велела Салот помочь ей выбрать одеяние для встречи с отцом, и когда та наклонилась к украшениям, вонзила ей в шею кинжал.

Я подошла ближе к портрету императора Цугара, всматриваясь в выражение его лица, в стиснувшую меч руку, в жесткость черт, в темноту, так живо запечатленную художником в его глазах.

— Здесь он уже лишился Салот, верно? — поняла я, не почувствовав, что человек, мрачно смотрящий на нас с холста, способен улыбаться или танцевать. Больше всего он напоминал грубо обтесанный кусок скалы, привыкший держать удар и давить противника.

— И перестал любить музыку, — кивнул Дан. — Та слишком сильно напоминала ему о потере фаворитки и казни дочери.

— Он казнил свою дочь? — вытаращилась я на Карателя, резко отвернувшись от портрета.

— Не могу его в этом винить, — серьезно отметил Дьявол. — Если правитель объявляет что-то или кого-то своим и за лишение себя этого обещает смерть осмелившемуся, исключений не существует. Власть монарха держится на соблюдении каждого его слова, а не на пустых обещаниях и угрозах.

Я вспомнила, как смотрела на наказание Мафарта после того, как он попытался меня убить. Вспомнила слова Фагнес, сказавшей, что я принадлежу Карателю, и что в трех царствах нет того, кто за подобное деяние не расплатился бы перед Даном всем, что ему дорого.

— Как и всегда, я поверю мудрости моего повелителя, — склонила я голову, впервые за весь день со всей остротой осознавая, кем был мой прекрасный господин.

Разумеется, не было и мига, чтобы я забыла о его статусе или возможностях, но наедине со мной Дан редко прибегал к их демонстрации. Со мной, его радостью, благодарной ему за саму жизнь, этого не требовалось. И все же изредка, в рассуждениях, взгляде или простом молчании, вес его могущества и прожитых тысячелетий просачивался наружу, гудел на коже и клонил к земле, выдавая в нем одного из сильнейших бессмертных, властвующих над самой вечностью. Вряд ли Дан замечал за собой подобное; ни людям, ни падшим, ни небесным не дано скрывать свою настоящую суть каждый миг, как цветку не дано прятать свой аромат. Повелевать и карать для моего прекрасного господина было так же естественно, как солнцу светить, а смертным — дышать.

— Думаешь, милосерднее было заточить дочь в темнице или сослать в храм, взяв с нее обет молчания и целомудрия? — улыбнулся Дан, безошибочно услышав то, что я не посмела сказать вслух.

Я задумалась, поднимаясь с ним под руку на следующий этаж, вдоль картин, представляющих собой известные сцены из правления тех, чьи портреты висели внизу. Коронации и низвержения, заключение мирных соглашений и объявления войн, веселье свадебных пиршеств и траур последнего пути. Я задержалась перед полотном с королем Армистосом, лежащим в ладье с горящим факелом на груди среди тихих вод Севера. Белые одежды пропитаны маслом, корону сменил терновый венок, символ великого воина, навек уснувшего в последней битве. Правитель, достойно проживший жизнь и с почтением отправленный своим народом в чертог смерти.

— Казнив дочь, император Цугар проявил милосердие, — поняла я, пробежавшись взглядом от картины к картине. — Десятилетия в заточении тюрьмы или храма, за стенами которых течет жизнь, смерть куда более медленная и мучительная. Что толку дышать, видеть, слышать и