Долина слез - Изабелла Халиди

жизни причинило ей еще большую боль, так что мои чувства совершенно несущественны, и если цена ее счастья — видеть каждый день твое лживое лицо, так тому и быть. Нет ничего, чего бы я не сделал для нее. — Он откинулся на спинку стула, постукивая указательным пальцем по столу и оценивающе разглядывая ее. — Совсем ничего. Кроме того, я не думаю, что ты плохой человек, совсем наоборот. Просто ты оказалась в центре чего-то большего, чем ты, чего-то, что ты не могла контролировать. Что-то, что было неизбежно и должно было произойти рано или поздно.

Его лицо снова стало серьезным, и он встал, подойдя к ней вплотную. Его высокая, массивная фигура еще больше навевала зловещее впечатление в костюме из эбеново-черной кожи и соответствующих черных и золотых нагрудных пластинах. Истинный бог, если он когда-либо существовал.

— Но знай вот что. Она могла бы простить тебя, но я нет. И я никогда не забуду. Существует очень тонкая грань между ложью, чтобы защитить кого-то еще от боли, которую может причинить им правда, и ложью, чтобы защитить себя из-за страха последствий, к которым приведет раскрытие правды для тебя. Мотивы, стоящие за этими двумя, очень разные, и я до сих пор не понял, на чьей ты стороне.

Пронзительный взгляд Катала впился в нее, как будто пытаясь прочитать ее мысли. Как будто пытаясь найти ответ на свой вопрос где-то в самой глубине ее разума. Прошло несколько мгновений, пока они смотрели друг на друга, Петра внутренне кричала от напряжения, а затем он кивнул, всего один раз, как будто придя к какому-то выводу, прежде чем вернуться к своему столу и снова сесть.

— Я не поэтому просил вас остаться, — заявил Генерал, и она нахмурилась. — Вы заметили что-нибудь странное в Дуне? Хоть что-нибудь?

— Что вы имеете в виду?

Он подыскивал слова. — Она была… тише, чем обычно. Более замкнутая. Я думал, это из-за смерти Калы, но они не были настолько близки, так что это не может быть причиной случившегося. Я надеялся, что вы могли бы дать мне некоторое представление о том, что могло ее беспокоить.

— Ну, ты спросил ее?

— Ты принимаешь меня за идиота? — Он приподнял бровь. — Что это за вопрос?

Аксель прочистил горло, его голос эхом разнесся вокруг них, когда он низко прогрохотал: — Это обоснованный вопрос.

— Это было бы, будь я десятилетним ребенком, лейтенант. Конечно, я, блядь, спросил ее. Я даже попытался прочитать ее мысли, чем я не горжусь, но я бы принял последствия, если бы что-нибудь обнаружил. Но это оказалось бесполезным. Ее разум полностью закрыт для меня, если только она не начнет разговор первой. По какой-то причине ее разум заблокирован, и я даже не могу спросить ее об этом, потому что тогда она поймет, что я совал нос в чужие дела без ее разрешения, а я не хочу, чтобы она сердилась. Я не хочу предавать ее доверие. Вот почему я спрашиваю тебя, черт возьми. С ней что-то происходит.

Низкое рычание вырвалось у Акселя, он стиснул зубы, и яростный взгляд Петры метнулся к нему. Заставляя его вести себя защитно и собственнически, когда у него не было для этого причин. Нет права даже притворяться, что тебя волнует ее благополучие.

Но Генерал проигнорировал его и только потер лицо, покачав головой, прежде чем поставить локти на стол и прижаться губами к скрещенным пальцам. — У меня плохое предчувствие, Да'Нила, — сказал он более спокойным, более контролируемым тоном. — Иначе я бы никогда не пришел к тебе. Пожалуйста. Если ты что-нибудь знаешь, хоть что-нибудь, ты должна сказать мне.

ГЛАВА

39

P

етра взяла себя в руки, в голове у нее все плыло от их встречи на том кладбище, когда чувство чего-то ужасного охватило и ее. Она тоже думала, что это результат смерти Калы, но теперь Петра уже не была так уверена. То, как Дуна смотрела на нее, с такой глубокой печалью и бесконечным сожалением…

— Она сказала, что ей приснился сон, — пробормотала Петра, вспоминая слова Дуны. — Да, теперь я вспомнила. Мы ждали начала похорон, а она просто смотрела на меня такими бесконечными, печальными глазами, как будто весь ее мир рухнул. И я почувствовала такой безмерный страх, когда посмотрела на нее. Я… я не могу этого объяснить… но впервые в жизни я по-настоящему испугалась за нее. Как будто что-то было настолько неправильным, что полностью изменило ее характер, но она мне не сказала. Просто «ужасный, ужасный сон», — сказала она.

— Сон, — повторил Генерал совершенно спокойно и ни разу не отвел от нее глаз, но не насмешливо, снисходительно, как будто она играла с ним, а задумчиво, почти обеспокоенно, его взгляд был устремлен на нее и в то же время нет, как будто он видел Петру насквозь.

— Да.

— А она сказала, о чем был этот сон?

— Нет, разговор зашел о ее отце и моих отношениях с ним.

— А на следующий день? После казни Лейлы?

Петра покачала головой. — Ничего. Я была с ней еще некоторое время, пока ты не уехала на Остров. Как раз перед заходом солнца.

Аксель замер. Его пристальный взгляд пригвоздил ее к месту, краска медленно отхлынула от его лица, и он оперся одной рукой о стол, покачиваясь на ногах. — Закат. — Слово было едва слышно, но Петра его услышала.

О да, она это слышала.

— Да, на закате, лейтенант.

— Когда ты прибыла в лагерь, Рыжая?

Внутри у нее все сжалось. Руки задрожали. Кровь вскипела. — Не смей, блядь, называть меня так. Не сейчас. Больше никогда.

Он повернулся. Оперся руками о край стола Катала. Опустил голову на раскинутые руки. Потребовал: — Генерал. Не могли бы вы, пожалуйста, уделить нам минутку. Только одну. Потом мы отправимся восвояси. — Пауза. — Пожалуйста. Пожалуйста… — И вот так они остались вдвоем. — Когда ты прибыла в лагерь, Да'Нила? — Он покачал головой. Хватанул ртом воздух.

— Какое это имеет значение…

— КОГДА. ТЫ ПРИБЫЛА В ЛАГЕРЬ!?

— Несколько часов назад…

Стакан на столе Катала отлетел к стене, разбившись при ударе, и у нее отвисла челюсть, лицо Акселя спряталось между его плеч, когда он принял прежнее положение. Качает головой взад-вперед. Взад-вперед.

Назад.

И.

Вперед.

— Несколько часов назад. — Все его тело было напряжено. Таким, таким напряженным. Как будто малейшее прикосновение могло снова отправить его за грань и разорвать на миллион крошечных осколков.

Петра считала секунды. Медленные, мучительные, безмолвные секунды. Удары ее сердца. Вдохи ее легких. Взмахи ее ресниц. Покачивание его головы.