Долина слез - Изабелла Халиди

Скоро… он будет свободен.

Но не раньше, чем он увидит ее. В последний раз.

Его маленький воин заботился о нем. По-настоящему, по-настоящему заботился о нем. Возможно, даже начала любить его. Но… он никогда не узнает, потому что сам все испортил.

Слезы хлынули из-под его сомкнутых век, и он замер.

Было ли это возможно?

Было ли существо настолько глубоко погружено в свой сон, что ослабило свою защиту ровно настолько, чтобы он смог восстановить хотя бы часть контроля?

Могло ли это быть?

Смеет ли он надеяться?

Мышцы его глаз дернулись в ответ, когда он попытался открыть их. Один, два, три раза, прежде чем полностью замереть.

Давай, давай.

Он попытался снова, желая, чтобы его веки поднялись, хотя бы на крошечный фрагмент времени, ровно настолько, чтобы дать ему надежду, что он сможет пересилить это зло внутри себя и восстановить подобие контроля. Ровно настолько, чтобы сделать то, что он должен был.

Мышцы снова дернулись, сведенные спазмом. Напрягаясь в агонии. И он пожелал, чтобы они поднялись. Помолился всем богам, которые его слушали. Только один раз. Это все, что ему нужно. Только один раз…

Его веки распахнулись.

И редкий турмалиновый цвет его радужек просвечивал насквозь.

ГЛАВА

P

37

етра спешилась со своего боевого скакуна, не сводя глаз с темнеющего горизонта, и передала поводья военному конюху. Она ехала почти всю ночь, легко управляя лошадью и уделяя дополнительное время размышлениям о прошлых событиях.

Так много всего произошло за такой короткий промежуток времени. Смерть и похороны Калы. Примирение Петры с Дуной. Обезглавливание Лейлы и прекращение целой истории народа.

Она в изнеможении вздохнула. Даже при том, что это было, казалось бы, маленькое и несущественное происшествие по сравнению с предыдущим, по крайней мере, одна из демонических угроз была успешно устранена.

Теперь перейдем к главному. Апофис.

Ее глаза снова обратились к небу, тому самому, которое через несколько часов приобретет яркие оттенки оранжевого и красного. Возможно, в последний раз, если армия демонов доберется до них.

Это было особенно холодное зимнее утро, и Петра энергично потерла руки в перчатках, прежде чем плотнее закутаться в шерстяной плащ, подбитый мехом по щиколотку. Каждый раз, когда она выдыхала, ее дыхание образовывало белые облачка, которые задерживались в воздухе на полминуты, прежде чем раствориться в ночи.

Через каждые несколько футов ярко горели сторожевые костры, группы солдат сгрудились вокруг них, погруженные в свой собственный маленький мирок, шутили и болтали вполголоса. Большая часть лагеря все еще спала, предположила она, пользуясь последней спокойной ночью, которую они увидят за долгое время. Некоторые из них, возможно, никогда больше не увидят. Через несколько коротких часов они построятся и начнут свой долгий марш к границе с Ниссой и Равнинам Ифигении, где им предстоит лоб в лоб встретиться с Апофисом.

Ее мысли были заняты неким светловолосым воином. С его ледяным голубым взглядом и стальными руками. С той нежностью, с какой он обнимал ее… до того, как все развалилось.

И внезапно ей захотелось увидеть его. Почувствовать его объятия еще раз, прежде чем в мире начнется война и их жизни изменятся навсегда.

Ее ноги начали двигаться еще до того, как она смогла логически все обдумать. Как может быть, только может быть, он не чувствовал того же. Что, возможно, его не мучили воспоминания о них, те, которые Петра так старательно пыталась игнорировать и отталкивать, но те, которые продолжали возвращаться к ней всякий раз, когда она была одна и некому было ее отвлечь. Когда она не могла спрятаться за повседневными обязанностями.

Он всегда был рядом. Всегда там, в каком-то темном уголке ее сознания, его присутствие, превышающее всякую реальность, всегда маячило в тенях самых потаенных уголков ее мозга. Наблюдал. Выжидал. Выжидал момент для удара.

Возможно, она поторопилась, оттолкнув его. Возможно, ей следовало поговорить с ним, а не замыкаться в себе и предполагать, что он не поймет. Может быть, у них могло быть будущее, хотя ни в чьем будущем больше не было уверенности.

Может быть.

Может быть.

Может быть.

Да, «может быть» и «что, если» будут преследовать ее до конца жизни, и сожаление о возвращении к старым привычкам будет прожигать ей душу, когда Петра остановится перед палаткой Акселя и вдохнет большой глоток холодного воздуха. И смело войдет внутрь.

Стоны и хрюканье встретили ее прежде, чем темнота палатки ударила ей в лицо. Пока она стояла, застыв на месте, не в силах осознать представшую перед ней картину, ее конечности дрожали, но не от холода. Ее сердце разрывалось, но не от страха перед надвигающейся гибелью, а от вида длинных рыжих волос, рассыпавшихся по краю кровати, и красивого мужского тела, толкающегося, его светлые локоны растрепались, когда он облизывал грудь женщины, посасывая и покусывая ее соски.

Бездна, большая, чем самый глубокий океан, разверзлась в ее груди, когда его голос — тот глубокий, мужской голос, о котором Петра мечтала, — произнес то, что, как она думала, навсегда будет принадлежать только ей: — Ты такая нежная, Рэд. Такая чертовски мягкая.

Единственное имя, которое, как она думала, принадлежало только ей. Больше никому. Но… она ошибалась. Оно не принадлежало ей. Больше нет.

— Для вас все, что угодно, лейтенант, — последовал хриплый ответ, и Петра закрыла глаза, к горлу подкатил комок размером с кулак.

Мелина.

Конечно. Конечно, это была бы она. Конечно, он найдет того единственного человека, которого она терпеть не могла, который разрушит ее достоинство.

Глупая. Она была такой глупой. Такой чертовски ГЛУПОЙ, что поверила, что она когда-либо была для него особенной. Что она была единственной, на кого он смотрел с такой теплотой и восхищением. Что эти мягкие, твердые губы никогда не смогут так боготворить чужое тело, как ее. Что его сильные руки никогда не смогут прикасаться к чужой плоти с таким необузданным желанием. Нуждой. Отчаянием. Как будто он умрет, если не прикоснется к ней. Как будто он не мог насытиться ею и хотел почувствовать каждый дюйм ее тела подушечками своих пальцев. Его ладони. Его рот и язык.

Но именно вид Мелины и Акселя, двигавшихся совершенно синхронно, забил последний гвоздь в крышку гроба Петры. Они были идеальны вместе. Так идеальны. Такие совместимые. Как будто они были созданы друг для друга. Их тела идеально сливались, между ними не оставалось ни дюйма свободного пространства.

Осознание того, что ее так