Долина слез - Изабелла Халиди

легко заменить, так легко забыть, так удобно использовать, заставило Петру медленно отступить, ее непоколебимый взгляд был прикован к паре, которая была настолько погружена в свои страстные занятия любовью, что даже не заметила, что она стоит рядом.

Она стояла снаружи, всего на волосок от закрытых пологов палатки, уставившись на ткань цвета слоновой кости. Дышала медленными, глубокими вдохами. Ее зрение было настолько размытым и расфокусированным, что ей потребовалась минута, чтобы понять, что это из-за слез, наполнивших ее глаза, которые временно сделали ее слепой к окружающему миру.

Подобно ребенку, который впервые видит распускающийся цветок, Петра подушечкой среднего пальца подобрала одинокую слезинку и уставилась на нее. Загипнотизирована.

Она плакала.

Она редко плакала. Редко бывала тронута до слез.

Это был такой странный случай, что она могла пересчитать случаи, когда делала это, по пальцам одной руки.

И все же… она была здесь. Проливая слезы, в то время как остальная часть ее лица оставалась неподвижной. Непоколебимая. Даже уголки ее губ не шевельнулись, желая передать страдание, струящееся по ее венам. Как будто она не могла показать эмоции, которые так отчаянно хотела высказать вслух. О боли и предательстве, которым не было места в ее сморщенном сердце.

Он не предавал ее.

Не совсем.

Она сказала ему больше не искать ее. Была единственной, кто позволил ему уйти. Но явная агония, разрезающая ее на мельчайшие полоски, которые кровоточили, кровоточили и капали, капали, капали, иссушали и выливались из ее выпотрошенного сердца, ее не волновала. Не обращал никакого внимания на логику ее разума.

В любом случае, какой в этом был бы смысл?

Кто бы стал слушать?

Кто бы взял ее за руку и сказал, что она не одна? Что ей не нужно нести это бремя в одиночку. Что она может развалиться на части, и они будут рядом, чтобы подхватить ее. Чтобы снова собрать ее воедино.

Она верила, что Аксель может быть тем самым. Она так сильно хотела, чтобы он был тем самым единственным, и оттолкнула его.

Я испугалась.

Так, так боюсь.

О том, что влюбилась в него так сильно, что стала полагаться на него. На его присутствие. На его прикосновения. На его пристальный взгляд. На его слова поддержки. Его тепло и поддержку.

Позволить себе чувствовать рядом с ним. Стать человеческой частью себя, той, что жаждет близости. Глубокой, меняющей душу. Тот, который сдвигал горы и затоплял целые реки. Тот, который побеждал зло и давал надежду на лучшую жизнь. Который создавал что-то из ничего.

Да, Петра боялась.

Потому что она знала, что Аксель дал бы ей все. И даже больше. И она бы не выжила без него, когда пришло бы его время покинуть мир живых. Потеря его стала бы концом и для нее тоже.

Показался обрубок дерева, и Петра остановилась, даже не осознав, что все это время шла, слишком погруженная в свои мысли. И вот, смахнув снег, она села, ее толстый плащ служил барьером между холодом и разгоряченным телом.

Она подняла ноги, согнув их в коленях и прижав их поближе к груди, обхватив их руками, обхватив себя руками, закрыла глаза и подняла лицо к небу.

Резкий ветер дул над бесплодным полем перед ней, ударяя по обнаженной коже и замораживая слезы, выступившие на ее щеках. Ее коса расплелась, длинные рыжие пряди, похожие на разъяренных красных змей, хлестали и хлестали по всему телу.

Казалось, прошли часы, прежде чем первые лучи надвигающегося дня наконец появились на горизонте, а Петра все еще не двигалась.

Она заметила, что началась метель, когда, наконец, открыла глаза, чтобы осмотреться и оценить мрачное окружение. Солдаты уже ходили вокруг, собирая свои вещи и затачивая клинки. Она представила, что вся армия дела ет то же самое по мере приближения срока мобилизации.

Все, что им нужно было сделать, это дождаться возвращения Генерала и отдачи приказа. И тогда они отправятся в путь. На пути к своим последним дням.

Она лениво встала, стряхнула с одежды кучи снега и решительно направилась к своей палатке, вытирая с лица следы своего падения.

Никто не увидит, как она плачет.

Никто не узнает, что она была сломана безвозвратно.

Она проводила свой день как обычно, как будто ничего не произошло. Как будто в груди у нее не было пустоты и боли в том месте, где когда-то было сердце.

Так будет лучше всего, сказала она себе. Не было смысла вести себя по-другому. Притворяться, что у нее когда-нибудь может быть «долго и счастливо».

Ей было суждено скитаться по миру в полном одиночестве.

Она сняла с себя одежду, когда Петра погрузилась в ванну с ледяной водой и смыла грязь, копоть и убожество, затем постирала свое дорожное снаряжение в той же воде, как только стала хрустящей и чистой, пока костяшки пальцев не покраснели и не окровавились, пока холод не распространился по каждому уголку ее конечностей и разума, сделав ее онемевшей, такой оцепеневшей, такой безжизненной внутри и снаружи.

На ней оказался свежий комплект одежды, и она, как могла, высушила волосы полотенцем, прежде чем заплести их заново, и как раз вовремя, когда массивная фигура Лира вошла в ее палатку.

— Генерал прибыл, — сказал он, уже одетый в свои доспехи и кожаную одежду для верховой езды. Рукояти его двух длинных мечей с эмблемой ужасного волка выглядывали из-за его плеч, и Петра рассмеялась над иронией.

— За кого мы сражаемся, Киллик? — спросила она, в ее тоне слышались горечь и сожаление. Так много сожаления. — Мы солдаты Нкоси? Или Катала? За кого мы сражаемся? За какого брата мы сражаемся?

Лир наблюдал за ней, его голубые глаза были так похожи на глаза Акселя и в то же время так отличались. — Мы сражаемся за людей, Да'Нила. Всегда за людей. Ради спасения себе подобных. Ради спасения добра в мире, который угрожает быть захваченным злом. Не имеет значения, чью метку мы носим. Это не имеет значения, потому что, если мы не победим Апофиса, ни Нкоси, ни Катал не пострадают. В конце концов, для них это не будет иметь значения, потому что они не могут умереть. Они не будут теми, кто будет рыть могилы умершим. И они не будут теми, кто прольет слезы по расе, которая когда-то была великой, которая могла бы стать намного лучше, чем они есть сейчас.

Шаг вперед, когда он посмотрел на нее сверху вниз со своего внушительного роста, его голос был сильным, но приглушенным. — Мы сражаемся за невинных и