Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

— Любопытно узнать, какой ключ она подобрала к моему сердцу? Что, по ее представлениям, должно было заставить меня влюбиться?

Диана подняла на него взгляд, пристыженная до глубины души. Норт всегда был с ней прям и честен, а она с самого начала его обманывала. И давление матери ее не извиняет: она взрослый человек — и сейчас, и тогда была взрослой.

— Диана!

Мягкий, ласковый голос — но в нем слышатся нотки будущего герцога. Человека, которому отказывают очень редко — и очень немногие. Что ж, он вправе узнать правду.

— Матушка пришла к выводу, что важнейшая черта твоего характера — стремление защищать, — ответила она. — Ты потерял старшего брата из-за несчастного случая, который можно было предотвратить.

Лицо Норта напряглось, он плотно сжал губы.

— Она рассуждала так: когда Гораций выпил лишнего и заключил безрассудное пари, ты был где-то поблизости — и, должно быть, винишь себя за то, что не остановил его. Хотя все говорили, что в том зале и даже в таверне тебя не было, она стояла на своем: ты был где-то рядом, значит, мог его остановить.

— Я был в гостиничном номере наверху, с одной развеселой блондинкой, — поникшим голосом ответил Норт. — С тех пор я не люблю этот цвет волос.

Она кивнула и, потянувшись к нему, взяла за руку.

— Вот почему матушка решила, что я смогу тебя привлечь.

— Потому что у тебя волосы рыжие?

— Что ты! Мои волосы она терпеть не могла. Но считала, что твое сердце откликнется женщине, которая не уверена в себе и не чувствует себя своей в обществе. Это пробудит в тебе инстинкт защитника. И в самом деле, ты ведь немало времени потратил, объясняя мне, как стать менее…

Тут она осеклась:

— Нет, не менее, а более. Более аристократичной. Все эти лекции о том, как быть герцогиней…

— Твоя мать ошибалась.

— Но все произошло именно так, как она предсказывала. Во второй раз, когда мы танцевали вместе, я призналась, что до меня дошел чей-то недобрый отзыв о моем происхождении — точнее, о деде-бакалейщике.

Норт нахмурился.

— Ты решил вознести меня на вершину успеха, доказать снобам, что они ошибаются, и защитить от критики. Потому и убедил себя, что ты в меня влюблен. То, что я одевалась и выглядела точь-в-точь как герцогиня с французского портрета, тоже помогло делу. К тому же я никогда с тобой не спорила, говорила лишь о том, что тебя интересовало, и с благодарностью — по крайней мере, внешней — принимала советы.

— Каким же я был ослом! — простонал он.

Диана покачала головой.

— Ты был человеком, чьей добротой бессовестно воспользовались.

— Хочешь, теперь расскажу, что я помню о том вечере? — Голос его звучал по-прежнему мягко: ни гнева, ни горечи.

— Не надо. — Она вдруг заметила, что до боли сжимает его руку, и отпустила. Но он не отпускал; мало того, взял ее и за другую руку.

— Меня привлек вовсе не высоченный парик. На мой вкус, он выглядел скорее нелепо. Привлекли твои глаза и губы. Смеющиеся глаза, губы цвета пиона. Я уже рассказывал: на самом деле я тебя приметил еще за несколько недель до того. Но на следующем балу, где встретил тебя — уже преображенный в щеголя трудами Будла, — тоже не сразу подошел знакомиться, сначала некоторое время за тобой наблюдал. Ты смеялась из-за чего-то, что рассказывала Лавиния. Подозреваю, она делилась с тобой каким-нибудь неприличным анекдотом.

Диана почувствовала, как розовеют ее щеки. Лавиния тогда рассказывала ей об интимной игрушке, которую изготовил для своей жены один из ее предков. «Вот такой толщины!» — говорила Лавиния и показывала на свою руку.

— Ты за мной наблюдал?

Он кивнул.

— Не хочешь рассказать, над чем ты тогда смеялась?

— Нет, — торопливо ответила Диана. — Это была… ну, просто шутка. Ничего особенного.

— Я разыскал хозяйку и попросил меня представить.

Диана слушала, неотрывно глядя ему в глаза.

— Все махинации миссис Белгрэйв оказались ни к чему. — Голос его звучал мягко, но в глазах никакой мягкости не было: они излучали огонь. Яростное пламя, не имеющее ничего общего с хитрыми планами ее матушки.

— А… — только и выдавила Диана, чувствуя себя идиоткой.

Норт медленно обвел ее взглядом, от лба до кончиков пальцев на ногах и обратно. Когда вновь посмотрел ей в глаза, взгляд его горел почти невыносимым жаром.

— Все, что от нее требовалось, — поставить тебя передо мной.

— Сколько сил и денег потрачено впустую! Знала бы матушка, что для успеха хватит моей груди и рыжих волос!

В лице Норта не было ничего изящного, утонченного. Жесткое, мужественное лицо — все, кроме глаз, словно ласкающих Диану взглядом. Склонив голову, почти касаясь губами ее губ, он сказал:

— Я возжелал тебя, едва увидел. Настоящую Диану ты почти не показывала, и все же я увидел достаточно. И с радостью снова превратился бы во франта ради тебя.

— Мне жаль, что из меня не выйдет герцогини! — прошептала Диана, уткнувшись ему в грудь.

— Знаю, — ответил он почти беззвучно, но с какой-то скрытой мощью в голосе. — Ты слишком порывиста, к тому же не умеешь отличить самца павлина от самки. А если собираешься управлять замком, как обойтись без основ биологии?

— Есть вещи и посложнее, чем распознавать пол у птиц. Например, входить в число высшей английской аристократии. Знать, что на тебя постоянно смотрят, судят, замечают все, что делаешь не так…

— Герцогиня стоит на вершине общества, — кивнул Норт. — Она для всех пример и образец.

— Это-то и ужасно! Страшно даже подумать, что во мне станут искать образец. Я же… я ничего не смогу сделать как надо!

Помолчав, Норт сказал:

— Я спрошу тебя еще раз. Третий. — Он не уточнял, но и без слов было ясно: если она откажет и теперь, четвертого раза не будет.

— Диана, ты станешь моей герцогиней? Будешь со мной в болезни и в здравии, в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас?

— Нет. Хотя, кажется, я тебя люблю, — с отчаянием добавила она.

На долгий миг воцарилось молчание; лишь весело чирикала за окном какая-то птичка.

Во взгляде Норта было что-то невыносимое; чтобы не смотреть ему в глаза, Диана отвернулась и уставилась в окно.

— Ты меня не любишь, — почти ласково сказал он наконец.

Диана открыла рот, чтобы возразить, но Норт чуть качнул головой, и она остановилась.

— Если бы любила — отважилась бы. Думается мне, Диана, что твой гнев на мать перевешивает то, что ты чувствуешь ко мне. Ты отказываешься стать герцогиней, потому что она этого хотела. Ради