Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

— Ну да, отослал бы Годфри в деревню, а когда подрастет, выучил бы какому-нибудь честному ремеслу — например, пастуха.

— Ты считаешь, что я — да и любой Уайльд — мог бы так поступить с членом нашей семьи?

Она повернулась к нему и поцеловала в плечо.

— Я ведь тебя совсем не знала, как и ты меня. Ты был для меня незнакомцем. Как тебе довериться?

— Как мне довериться? — повторил Норт.

Диана запрокинула голову и взглянула на него снизу вверх. Он смотрел перед собой, лицо его было задумчиво. Руки уже закончили намыливать ей колени и теперь неторопливо скользили вверх по бедрам.

— После сегодняшнего дня, — сказал он негромко и размеренно, — мы больше не будем заниматься любовью. Если не поженимся. Я понимаю, Диана, что ты не сможешь стать герцогиней. Понимаю. Но не будь у меня обязанности стать герцогом, я бы схватил тебя в охапку, посадил в карету и увез в Гретна-Грин.

— И что бы мы делали дальше? — прошептала она.

— Тебе никогда не хотелось отправиться в путешествие?

— Всегда об этом мечтала.

— Я бы повез тебя и Годфри в Грецию и в Италию. И вообще я когда-то хотел съездить в гран-тур[7], но я был нужен дома. А теперь поместьями управляет тетушка. — Его движения замедлились. Не спеша он описывал круги на внутренней стороне ее бедер, и Диана с трудом сдерживалась, чтобы не податься ему навстречу.

— А через несколько лет мы бы вернулись домой. Может быть, уже с ребенком. Я бы снял для нас жилье, выбрал подходящее место и там построил бы дом по собственному плану. Для тебя.

Диана едва дышала. Сердце ее было так полно, что, казалось, вот-вот разорвется.

— Детей у нас было бы много-много. За ними бы присматривали няни, веселые и добрые — не такие, как Мейбл.

— Мейбл не такая уж плохая, — возразила Диана. — Просто не любит свою работу.

— Ездить в Лондон на время сезона мы бы не стали, так что папа с Офелией оставляли бы Арти у нас.

— А еще мы могли бы завести целую стаю павлинов, — подсказала Диана.

Пальцы Норта плавно приближались к ее самому нежному местечку и вновь отдалялись, приближались — и отдалялись; и она, не в силах совладать с собой, извивалась под его прикосновениями и раздвигала колени, словно распутница.

— Диана, — прошептал он, — можно мне к тебе прикоснуться?

— Да, пожалуйста! — ответила она, судорожно втягивая воздух.

Правая рука его скользнула между ее ног, а левая в то же мгновение легла на грудь, двумя пальцами захватив в плен сосок. Стон, сорвавшийся с уст Дианы, словно эхо, вторил хриплому стону Норта.

— Не могу… не могу! — задыхаясь, шептала она.

— Смотри! — приказал он.

И Диана смотрела, как его рука, покрытая золотистым загаром, ласкает ее сосок. А другая рука тем временем накрыла самую интимную часть ее тела, и сильный палец…

— О-о! — выдохнула Диана.

Сколько ни твердила она «не могу» — разумеется, смогла.

Наслаждение, странно схожее с болью, раскрывалось в ней — так роза под лучами утреннего солнца разворачивает лепестки. Струи жара распространялись вверх по телу и вниз, до кончиков пальцев на ногах. Она откинула голову ему на плечо, стиснула его палец внутренними мышцами; из груди ее вырывались стоны, которые непременно бы ее смутили — если бы рядом не был Норт, которого стесняться незачем.

Норт наслаждался тем, как Диана трется задом о его восставшее естество, молчаливо умоляя о большем. Взгляд ее затуманился, подернулся нежной дымкой. Когда, наконец, она обмякла у него в руках, Норт тщательно вымыл и сполоснул ей волосы, а потом поднял ее из ванны, вытер большим полотенцем и осторожно уложил на край постели, лицом вниз.

Диана не успела спросить, что он будет делать дальше; руки Норта уже легли ей на бедра, а потом…

И потом… и потом… и еще потом.

Они любили друг друга несколько часов, и лишь под конец Диана по-настоящему поняла, что это в последний раз.

— Защита не слишком надежна, — сказал Норт. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на нее. Волосы у Дианы уже высохли, но торчали в разные стороны, разметавшись по подушке причудливыми завитушками, и он с наслаждением пропускал их сквозь пальцы.

Диана опьянела от наслаждения и усталости; смысл его слов доходил до нее медленно, словно сквозь вату.

— Больше мы с тобой не будем заниматься любовью. Иначе дело кончится беременностью. А я, Диана, никогда не стану отцом незаконнорожденного ребенка. — В его голосе не было ни гнева, ни даже печали. Просто принятие.

— Понимаю, — ответила она, зная, что это правда. Норт никогда не сделает ничего, что может навредить ей — или их предполагаемому ребенку.

Он нежно погладил ее по плечу, словно обещая сказку на ночь.

— Знаешь, я все вспоминаю вечер нашей первой встречи.

— В экипаже по дороге домой матушка была на седьмом небе от счастья, — со вздохом сказала Диана.

Лицо Норта снова сделалось непроницаемым, словно никакие новые известия о миссис Белгрэйв не могли его поразить. Вполне возможно, так оно и было. В конце концов, он уже много лет наследник герцогского титула — и уловки мамаш, мечтающих выдать дочку замуж, изучил как свои пять пальцев.

Впрочем, кое-что в его глазах все же читалось. Сострадание.

— Ты пригласил меня на танец, — продолжала она, потому что хотела, чтобы он знал правду. — Матушка заранее выяснила, что в тот день ты купил лошадь. Поэтому я спросила тебя о происхождении арабских скакунов. Мы знали, что ты очень близок со своими братьями, однако морщишься от всеобщего обожания сочинений лорда Уайльда. Я сумела сообщить тебе, что слышала о твоем брате, но книг его не читала.

Большой палец Норта остановился, прервав свою ласку, в уголке рта снова мелькнула улыбка.

— Как предусмотрительно!

— Предусмотрительно было другое: матушка в самом деле не позволяла мне читать книги лорда Уайльда. Как ради тебя, так и на случай, если решит избрать мишенью самого знаменитого путешественника. Матушка полагала, что на даме, читавшей его книги или смотревшей пьесу о нем, лорд Уайльд ни за что не женится.

Теперь Норт откровенно улыбался.

— Моя невестка Уилла тоже не читала его книги. Да что там, слышать о них не могла! Считала, что все свои приключения Аларик выдумал.

— Моя матушка полагала, что незнание книг лорда Аларика подействует на него неотразимо.

— А что, по ее мнению, должно было неотразимо подействовать на меня? Вряд ли незнание книг моего брата.

— Нет,