Божественная судьба - Морган Би Ли

— Я найду способ это исправить. Пошлите.

Мы втроем следуем за ней к вращающимся дверям, а Сайлас разговаривает с голосами в своей голове.

Мой внутренний дракон резко возвращает себе контроль, загоняя меня обратно в крошечный уголок в моей голове, когда я теряю сознание, и он берет верх.

Это каждый раз чертовски сбивает с толку.

Я наконец прихожу в себя и пытаюсь сориентироваться, но все, что я могу понять, это то, что мы находимся в помещении. Здесь все еще пахнет бензином, так что я, должно быть, все еще нахожусь рядом с Сайласом и Мэйвен.

— Где она? — Я требую ответа.

— Жаждать. Попробовать, — мой дракон рычит в ответ, бессмысленный и дикий, как черт.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — говорит Мэйвен откуда-то поблизости.

— Сделай мне больно, — пытаюсь настаивать я, нуждаясь в этой боли, чтобы вернуть контроль.

Я не контролирую свое тело, поэтому не могу произнести ни слова. Черт возьми, я скучаю по нашей телепатической связи. Во всяком случае, я мог бы попросить Сайласа, Крипта или Эверетта дать мне подзатыльник, чтобы вывести из себя, и они были бы слишком готовы вызваться добровольцами. Вероятно, поспорили бы, кому выпадет такая честь.

Я снова улавливаю резкий запах страха, прежде чем женщина заговаривает.

— О боги мои, Т-ты…

— Потрясающая полубогиня, — говорит Крипт, стоящий рядом со мной.

Женщина икает. — Но ты только что уничтожила все это н-наследие и…

— Рейган. Сосредоточься. Эверетт все еще на верхнем этаже? — спрашивает моя пара мягко, но твердо.

— В пентхаусе, — соглашается женщина, и в ее голосе слышится ужас.

Кто-то сильно натягивает поводок у меня на шее. Я чувствую раздражение моего дракона еще до того, как вкус крови наполняет мой рот, говоря мне, что этот засранец только что укусил кого-то чертовски сильно. Крипт злобно ругается, но когда Мэйвен начинает что-то говорить, его голос полон уверенности.

— Не волнуйся, любимая. Это не первый раз, когда этот дикий придурок откусывает от меня кусок. Лучше вернуть Фроста до того, как новые огоньки, которых ты только что предоставила Лимбу, вырвутся на свободу.

27

Эверетт

Я никогда не хотел учиться фехтованию.

Когда мне было шесть лет, я понял, что могу лепить снежки голыми руками, когда захочу. Когда мне становилось скучно во время первого года частных уроков, я бросал снежок в репетитора.

Я думал, что все будет хорошо. В конце концов, репетиторша была приятнее большинства других взрослых в особняке, в котором я вырос, вероятно, потому, что она была человеком, пришедшим из нищеты, который верил, что детям должно быть позволено быть детьми.

Первые несколько раз ей показались забавными мои розыгрыши со снежками. Но в конце концов она упомянула о моей новообретенной игривости в разговоре с квинтетом моих родителей.

Они наказали меня, заставив смотреть, как они сурово отчитали ее, уволили без сохранения заработной платы и выставили за дверь, пока она все еще рыдала. Затем они наняли учителя с огненной стихией, который расплавлял все, что я осмеливался создавать во время занятий.

Корбин, один из участников квинтета моего отца, назвал меня недисциплинированным, буйным негодяем и сказал, что лучший способ для меня выплеснуть свою «забытую богом детскую энергию» — это найти ей выход — фехтование, решили они.

Первые несколько тренировок были жестокими. Оборудование было тяжелым. Частный инструктор все время кричал на меня. Я уходил с болью, в синяках и в разочаровании. У меня это плохо получалось, поэтому я начал это ненавидеть.

Когда Аларик узнал, что в шесть лет я был никудышным фехтовальщиком, он усадил меня и спокойно объяснил, что найдет компетентного наследника где-нибудь в другом месте, если я продолжу позорить имя Фростов. Тогда я все еще заботился о том, чтобы моя семья гордилась мной. Это было все, о чем меня учили переживать, поэтому на следующий день я вернулся на урок фехтования и держал рот на замке, когда уходил с рубцами и ушибами.

Пару лет спустя они добавили бой на мечах к моим урокам фехтования.

Каждый день я работал, чтобы стать лучшим. Даже спустя долгое время после того, как я понял, как сильно ненавижу свою фамилию и все, что с ней связано, я практиковался назло. Двадцать один год спустя, независимо от того, держу ли я в руках шпагу или меч, это становится продолжением меня.

Но мне это никогда не нравилось.

До сих пор.

Легким движением запястья кончик моего меча рассекает лицо Аларика, оставляя порез, который почти идеально повторяет шрам, уродующий мое лицо.

Он ругается, задыхаясь и закрывает лицо руками. Он лежит на полу, отползая назад к стеклянной стене от пола до потолка, в то время как этот пентхаус, заполненный льдом, продолжает промерзать. После откровенных слов Мэйвен и божественной ярости, которую она начала обрушивать на элитное наследие перед храмом Арати, мои родители взбесились.

Они были готовы убежать и оставить меня примерзшим к дивану, но призраки — чертовски видимые призраки — появились из ниоткуда и яростно набросились на мою мать. Теперь она лежит мертвая на полу в нескольких ярдах от меня, у нее на губах застыла пена, и она невидящим взглядом смотрит в потолок.

Что бы ни дало им возможность покончить с моей матерью, призраки исчезли — за исключением того, который освободил меня. У меня чуть не случился чертов сердечный приступ, когда один из них вошел в меня в следующий раз, но все, что он сделал, это разбил лед и разорвал смирительную рубашку, освободив меня.

Я схватил меч со стены, чтобы не дать Аларику убежать к лифту, и вскоре между нами разгорелась схватка «Фрост против Фроста».

Он отчаянно сопротивлялся для того, кто только что потерял свою связь с квинтетом. Несмотря на то, что я все еще не могу призвать лед, я едва смог растопить каждую из его атак. Теперь я стою над ним, сердито глядя сверху вниз, как он хватается за окровавленное лицо и хрипит, на лбу у него выступает пот, он трясется и ругается.

Я никогда не забуду, каково это — потерять связь с Мэйвен. Это момент, из которого состоят все мои кошмары. Как хранитель с четырьмя только что разорванными связями, он, должно быть, в агонии.

Хорошо.

Сплевывая кровь, отец ухмыляется мне. Впервые в жизни он не выглядит безупречно. — Хватит. Ты не убьешь меня, так что положи меч.

Я усмехаюсь, позволяя острию моего меча разрезать плоть на его шее. — Я