Один неверный шаг - Оливия Хейл

Жара, сковавшая Лондон, еще не добралась до Парижа, или, может, пришла отсюда, я не знаю. В любом случае вечерний воздух теплый, но комфортный, и близко не похожий на ту духоту, которую оставили по ту сторону Ла-Манша.

Харпер восторгается всем подряд, пока мы идем на ужин. Даже в этот час ресторан забит до отказа. Когда она не может выбрать между несколькими блюдами, я велю официанту принести все.

— Не верится, — говорит она, макая кусочек пышного белого хлеба в соус, в котором лежит одна-единственная крупная баранья рулька, — что мы действительно здесь.

— А мне верится. Это место определенно французское, — замечаю я. — Как и должно быть.

Она смотрит на наших соседей — компанию модно одетых людей, которые громко смеются. Они допивают пятую бутылку вина на всех.

— Так и есть. Мне это нравится. Все это очень нравится. Нейт...

— Не благодари, — говорю я и поднимаю руку. — Это такая же твоя поездка, как и моя.

— Мы оба знаем, что это неправда, — говорит она, и по лицу пробегает едва заметная тень. Это заставляет меня нахмуриться.

Харпер все еще борется с собой. Дин с его гребаной властностью.

И хотя за эту поездку плачу я... это не значит, что она ничего не решает. Что у нее нет права голоса.

— Правда. Я был здесь несколько раз и ни разу не ходил в художественные музеи, а это просто преступление, знаю. Только не говори слишком громко, чтобы другие не услышали. Какие из них мы посетим завтра?

Ее лицо озаряется сияющей улыбкой.

— Правда?

— Правда.

— Что ж, обязательно должны пойти в Лувр. Это может занять приличную часть дня.

— Я в деле.

— А потом очень-очень хочу увидеть музей Орсе. Он близко, совсем рядом. Как и музей Оранжери. Там самый невероятный Моне.

— Не могу дождаться, — говорю я.

Она закатывает глаза.

— Ха-ха, я знаю, но если нужно будет отойти или ответить на звонок, пожалуйста, сделай это. Не чувствуй себя обязанным ходить за мной по пятам.

— Я серьезно. Я хочу пойти.

Слабая улыбка расплывается на ее лице.

— Хочешь? Тебе интересно?

— Да. Более того, мне очень интересно видеть тебя счастливой, и такое чувство, что ты объяснишь то, чего я не знаю. Это будет похоже на частную экскурсию по величайшим музеям мира.

Она хихикает, и этот звук кажется победой.

— Я не знаю этих мест. Никогда здесь не была.

— Нет, но у тебя есть степень по истории искусств, а я не отличу Микеланджело от Макиавелли.

— Отличишь.

— Ладно, отличу, — признаю я. Она улыбается и тянется за еще одной ложкой картофельного пюре с чесноком. У нас слишком много еды. Я знал это, когда заказывал, и все равно не остановился, но оно того стоит хотя бы ради улыбки на ее лице.

Кажется, я стал от этого зависим.

Провоцировать это. Вдохновлять это. Быть объектом этого.

Когда мы, наконец, возвращаемся в отель, уже полночь. Для пятницы на улицах тихо, но, с другой стороны, мы не в тусовочном районе. Несколько такси замедляют ход рядом с нами, но я отмахиваюсь.

Номер великолепен, украшен богато орнаментированными обоями, с прекрасным видом на сады Тюильри и, дальше, на эфемерное сияние Эйфелевой башни. Однако центром внимания в спальне является большая кровать, застеленная пышным белым гостиничным бельем. Одна-единственная кровать. Но в этот раз... я сделал это намеренно.

Харпер переодевается в ванной и выходит в том же наряде, в котором спала дома последние несколько дней. Майка на бретельках и шорты. Ее волосы заплетены в косу, которая свисает за спиной, но мелкие кудри умудрились выбиться и обрамляют лицо пушистыми завитками. Она прекрасна. И устала, хотя пытается прикрыть зевок рукой.

Я лежу на спине поверх покрывала.

— Привет, — говорит она, улыбаясь.

— Привет.

Она идет босиком через комнату к своей стороне кровати. Своей стороне. Я чувствую какую-то неестественную легкость. Словно живу не в этой реальности, а в какой-то фантазии, в мире, где все это позволено.

Мы не говорили о произошедшем. О нас.

Не произнесли ни слова больше, чем «друзья помогают друг другу кончить» и «хочешь поспать вместе?». Все остальное осталось невысказанным, недоговоренным, эти слова слишком реальны, чтобы произносить вслух. Мы все еще просто друзья, которые находят друг друга привлекательными.

Начало этого разговора может все изменить.

Может изменить абсолютно все.

Харпер забирается в кровать, а я иду в ванную чистить зубы. Когда возвращаюсь, она уже уютно устроилась под одеялом, и в комнате тишину нарушает только мягкое дыхание. Здесь также темно, все освещено лишь огнями из окна.

— Хочешь, я закрою шторы? — спрашиваю я.

Ее голос сонный.

— Нет. С того места, где я лежу, видна Эйфелева башня. Я хочу видеть ее всю ночь.

— Пока спишь?

— Я хочу знать, что она там, — говорит она. — И хочу проснуться, видя ее. Это нормально?

— Конечно, нормально, — я скольжу в кровать позади нее, теперь уже нисколько не колеблясь. Харпер уже повернулась ко мне спиной и лежит на боку, идеально выгнувшись.

Я научился распознавать ее приглашения.

Пододвинувшись ближе, обхватываю рукой ее талию. Сегодня я без футболки, и голая кожа ее рук и верхней части спины кажется шелковистой на фоне моей.

— Ты права, — говорю я в ароматную копну волос. — Отсюда и правда видна Эйфелева башня.

— Я хочу, чтобы эти выходные никогда не заканчивались, — шепчет она.

Я крепче прижимаю ее к себе.

— Они не закончатся.

В ее голосе слышится улыбка.

— Я добавила кое-что в список.

— Да? Твоя система очень удобна.

Она вздыхает.

— Этого я еще никогда не делала.

— О? И что же это?

Я глубже погружаюсь в мягкость кровати, ближе к теплу Харпер, и просовываю ногу между ее ног. Чувствую, как под рукой вздымается и опускается грудь этой невероятной женщины, и наблюдаю за далекими огнями города.

— Я хочу поцеловать кого-нибудь на фоне Эйфелевой башни.

Моя улыбка скрыта у ее шеи.

— Кого-нибудь?

— М-м, — пол одеялом рука накрывает мою, подтягивая ее к своему подбородку. — Кого-нибудь вроде тебя.

Посещать Париж вместе с Харпер в разы лучше, чем в оба предыдущих приезда сюда по работе. Она искренне счастлива, по-настоящему любопытна и с восторгом удивляется всему, что мы видим. Не знаю, встречал ли когда-нибудь такую искренность.

В Лувре она плачет.

— Это слезы счастья, обещаю, — говорит она, стоя перед гигантской стеной с портретами эпохи Возрождения. Слеза скатывается по ее щеке. — Просто... я