Один неверный шаг - Оливия Хейл

Я прижимаюсь поцелуем к ее виску.

— Я понимаю.

— Ты плачешь в автосалонах? — спрашивает она, проводя тыльной стороной ладони по линии челюсти.

— Ну, нет. В последнее время — нет.

— Когда ты плакал в последний раз?

— Как этот разговор переключился на меня?

Она улыбается и кладет голову мне на плечо, не отрывая глаз от гигантского полотна.

— Потому что ты меня очаровываешь. Почти так же сильно, как этот великолепный образец ренессансного кьяроскуро9.

— Почти так же сильно, — шепчу я.

— М-м. Это высокая похвала.

Я обнимаю ее за талию.

— О, я знаю, особенно из твоих уст.

Остаток дня наполнен такой радостью, какой не припомню за долгое время.

Я никогда не считал себя несчастным человеком. Годы были ко мне добры. Я сделал удовольствие приоритетом, как только перестал соревноваться с Алеком. Много работать. Уметь отрываться.

Покупать дорогие машины.

Водить дорогие машины.

Путешествовать, знакомиться с людьми, пить, снова путешествовать, купить еще одни часы, переехать в таунхаус, посетить конференцию в Японии. Одно за другим, и все это приносило удовлетворение.

Но последние несколько месяцев были настолько иными, что трудно не заметить истину. Что было «до» и появилось «после». До того, как Харпер переехала ко мне. После того, как Харпер переехала ко мне. И разница настолько разительна, что я с тем же успехом мог бы стать совершенно другим человеком.

Пустота.

Вот подходящее слово для того, как я жил раньше. И как буду жить снова, если она опять выскользнет из моих рук.

— Посмотри на это, — говорит Харпер. Мы идем вдоль Сены к тому месту, где вдали возвышается Эйфелева башня. Харпер останавливается и указывает через реку на ряд лотков. — Там продают... искусство. Наверное.

— Скорее всего, репродукции. Пойдем, — мы переходим мост, и Харпер изучает различные предложения крошечного рынка. Взгляд цепляется за изображение винтажного автомобиля, написанное на тонком холсте. Похоже на «Феррари 250 GTO», одну из величайших машин, когда-либо созданных.

Харпер замечает мой интерес.

— Купи его, — шепчет она. — Я же знаю, что ты хочешь.

— Это профессиональное мнение как моего консультанта по искусству?

— Да. Думаю, за этим художником стоит понаблюдать.

— Его работа вырастет в цене?

— Да, — говорит она. — В сентиментальной ценности.

Мы уходим от лотка с двумя свернутыми в тубус принтами на холсте. Прогулка прекрасна — как и большинство вещей в Париже — и хаотична, и вообще такая, какой обычно бывает. Парапет вдоль Сены усыпан туристами и парижанами, наслаждающимися прекрасной погодой.

Эйфелева башня исчезает, когда мы приближаемся, спрятавшись за высокими зданиями вокруг. Седьмой округ старый и легендарный, и каменные строения здесь внушительны.

А потом сворачиваем за угол, и она появляется.

Величественная, заставляющая смотреть так высоко, что в шее начинает покалывать.

Харпер хватает меня за руку и тянет вперед. Я следую за ней, обожая эту сторону. Сторону, которая берет то, что хочет.

Я хочу, чтобы у Харпер было все, чего она только пожелает.

— Боже мой, — говорит она. — Посмотри на это. Она гораздо выше, чем я думала!

— Раньше она была самым высоким сооружением в мире, — говорю я. — Пока мы, нью-йоркцы, не испортили это, построив Крайслер-билдинг.

— Как грубо, — тихо произносит она.

— Ну, французы вроде как первыми все испортили, построив Эйфелеву башню и обойдя Монумент Вашингтона.

Мы останавливаемся на лужайке. Вокруг люди устраивают пикники, сидят на траве, пьют вино. Смеются.

Наслаждаются летним днем в Париже.

Я жду, пока Харпер насмотрится вволю, пока не повернется ко мне с восторгом в глазах. Затем притягиваю ее к себе.

— О, — выдыхает она. Понимание наполняет взгляд, и ресницы трепещут, прикрывая глаза.

Я целую ее. Прямо здесь, на фоне Эйфелевой башни, в лучах предзакатного солнца, в окружении сотен людей.

Мои губы ноют от сладости поцелуя. Та ноющая тоска, по которой скучал со времен последнего поцелуя на кинопремьере. С того раза в потайной каморке.

Этот поцелуй другой. На виду у всех. Но такой же сладкий.

Я хочу целовать ее каждый день. Утром, днем и ночью.

Руки Харпер скользят вверх по моей рубашке, находя льняной воротник. Она вцепляется в него и тянет, словно желая, чтобы я был еще ближе.

Она восхитительна на вкус. Как белое вино, которое пили за ланчем, и мята от жевательной резинки. Ее мягкие губы движутся по моим, и когда ввожу язык в тепло ее рта, Харпер раскрывается навстречу, словно только этого и ждала.

— Еще одна парочка в Париже, — произносит кто-то неподалеку. Это британский голос, причем весьма раздраженный.

— Это город любви, — комментирует другой. — Не завидуй им.

— Да, но лизаться на публике?

— Они влюблены, — говорит второй голос. — Не будь ворчуном.

Харпер отстраняется, из нее вырывается смех. Она утыкается лицом мне в шею, и смех щекочет кожу.

Я обнимаю ее.

— Не будь ворчуном, — шепчет она мне в шею.

Обсуждающие личности расположились на огромном пледе в паре метрах от нас, наслаждаясь солнцем и вином из коробки. Судя по виду — студенты.

Они влюблены.

Я глажу рукой Харпер по спине.

— Не смущайся.

— Я не смущаюсь, — бормочет она и отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом. Ее руки все еще крепко держат воротник рубашки, а по щекам разливается прекрасный румянец. За день на солнце у нее на носу появилось несколько новых веснушек. — И, Нейт?

— Да?

— Я собираюсь отплатить тебе вечером, — говорит она, и улыбка изгибает полные губы. — За то, что сделал со мной на премьере фильма.

29. Харпер

Я выбираю наряд с особой тщательностью. Короткая красная твидовая юбка, лоферы и шелковая блузка, небрежно заправленная за пояс.

Обычно я всегда ношу эту юбку с чулками. Без них она кажется почти неприлично короткой. Но пока кручусь перед большим зеркалом в гостиничном номере, прислушиваясь к шуму воды в душе — там моется Нейт... я понимаю, что это упущение идеально подходит для задуманного.

Я наношу немного масла на кудри и надеваю черный ободок, чтобы убрать волосы от лица. Делаю макияж.

И когда он выходит из ванной, уже полностью готова и сижу на диване с бокалом вина из мини-бара.

На бедрах у Нейта обмотано полотенце, а вторым, поменьше, он вытирает волосы. Заметив меня, замирает как вкопанный, и все движения будто встают на паузу.

— Ты в порядке? — сладко спрашиваю я.

Его взгляд кажется обжигающим, когда скользит по моим обнаженным ногам.

— Ты пойдешь в этом?

— Именно. Нравится? Нашла эту юбку в секонд-хенде несколько лет назад. Знаю, как ты любишь винтажные вещи.

— Она...