В тени эмира. Шрамы на песке 1 - Ирэн Блаватская

весь ужас содеянного ею… Одержимая одной-единственной мыслью убить Фалаха, она

хладнокровно готовилась к этому, совсем не думая ни о чем: ни о последствиях, ни о

том, как смогла бы жить после этого, зная о том, что убила человека. Как будто

кто-то отключил ее мозг и уверенно водил ее рукой. Вдруг в памяти стали всплывать

ужасные воспоминания: как перебирала аксессуары и как, заметив острую шпильку,

тщательно распланировала свои действия, готовясь к встрече с ним… Но все

происходящее было как будто не с ней, как будто она смотрела на все со стороны… и не

понимала, что происходит...

Фалах приближался молча, неторопливо, пригвоздив ее диким взглядом, отчего казался

еще зловещее, и страх все больше и больше охватывал ее. Ей казалось, что он хочет ее

убить… Ему и правда ничего не стоило сделать это… Он мог легко задушить ее или

просто свернуть, как цыпленку, шею, и никто и никогда не узнал бы об этом… А она так

бы и сгинула безвестно, забытая всеми в чужом краю… А если не убьет, то просто

превратит ее жизнь в ад… Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год будет

жестоко издеваться над ней… а когда надоест, то бросит своим воинам, как и обещал,

или еще кому-нибудь для забавы, так что даже смерть покажется счастливым

избавлением.

Вдруг в парализованном от страха сознании проснулось исступленное желание жить и

железными когтями впилось в горло. Оно взяло верх над всеми чувствами и эмоциями.

Заставило забыть про гордость и самолюбие. Только чтобы жить. Неважно, какой ценой,

пусть даже ценой унижений. Но только жить. Чтобы когда-нибудь, пусть через годы, но

вырваться из этого дикого, чуждого ей мира. И вернуть себе свою жизнь… До Эми

наконец дошло, что Фалах — ее самый главный и непримиримый враг, виновник всех ее

бед и несчастий — и есть тот единственный, кто может помочь ей вернуться на родину,

конечно, если захочет… но он не захочет... уже слишком поздно...

В памяти всплыли слова, сказанные шейхой Фатмой, смысл которых ее бунтарская натура

отказывалась понимать, но теперь он наконец дошел до нее: «Сила женщины в ее

слабости, и потому, чем больше власти над собой женщина отдает мужчине, тем больше

власти над ним получает сама».

Почувствовав спиной стену, она дрожащими руками зажала рот, чтобы не вскрикнуть, и

под леденящим душу взглядом всем телом вжалась в нее.

— Фалах… пожалуйста… выслушай меня! — взмолилась Эми, протягивая к нему руки.

— Заткнись… тебя достаточно на сегодня. — Измазанной кровью рукой он грубо схватил

ее за шею и прижал к стене; дьявольский блеск в глазах говорил красноречивее любых

слов.

— Я не знаю, как это случилось… Прости... Я совершила глупость. — Кровь на ее шее

бросалась в глаза, не давая забыть о ее поступке.

— Глупость? Лживая дрянь… Ты получишь, что хотела. — Схватив за вырез, он разорвал

на ней платье. Вскрикнув от неожиданности, Эми отпрянула и прикрылась руками…

Капли крови все еще неторопливо стекали по шее и растекались по плечу, но мужчину

совсем не волновало это… Даже неумелое покушение на свою жизнь, казалось, не слишком

беспокоило его, но эта ее ложь, ее фальшивая страсть, то, с какой легкостью она

посмела играть его чувствами, вывели его из себя, и он не собирался прощать ей это.

Покраснев до корней волос и смущенно опустив голову, она попыталась прикрыться

руками.

— Опусти руки! — скомандовал он жестко. Она только сжалась сильнее. — Опусти, или я

оторву их! — грубо рявкнул он, напугав ее еще больше. — Все равно ты не умеешь ими

пользоваться. Ты это наглядно показала только что.

Вздрогнув, она выпрямилась: сомнений не было, в том состоянии, в котором находился

Фалах, он мог без капли сожаления сделать все что угодно, причинить любую боль. Под

ее испуганным взглядом он молча вытянул шпильки из высокого элегантного пучка на ее

затылке, и волосы каскадом упали на плечи и грудь. Взяв в руки небольшую прядь,

поднес к своему носу и с удовольствием вдохнул...

— Фалах... — шепнула девушка.

— Я сказал: заткнись! — не дал он ей договорить.

— Умоляю тебя… Выслушай меня….

— Опять торговаться будешь? Продавать себя — единственное, что ты умеешь… шлюха.

— Говори все что хочешь, называй кем угодно, я все выдержу, слова не скажу поперек.

— Хмм…

— Я буду всем для тебя… всем, кем только ты захочешь и когда захочешь… Буду покорной

и податливой. Ты не услышишь слова «нет».

— Что на этот раз? — пренебрежительно скривил он губы. — Очередной спектакль?

— Я хочу попасть к себе домой, в свой мир и жить своей жизнью, — в отчаянии

выговорила она, не обращая внимания на его колкости.

— Что?! — рявкнул он и, подняв ее лицо, заставил смотреть на себя.

— Я ведь когда-нибудь надоем тебе точно так же, как и все наложницы из твоего

гарема… Как и твоя жена, которую ты даже близко не подпускаешь к себе… А ведь

когда-то, наверное, любил и наслаждался близостью с ней.

— Ты забыла, с кем говоришь... — спокойно произнес он.

— Но я ведь не просто так прошу… — судорожно вцепившись пальцами в его плечи и с

мольбой заглядывая ему в глаза, быстро заговорила она. — Я буду твоей рабыней, делай

со мной все что хочешь… но прошу тебя: помоги мне вернуться на родину… пожалуйста… Я

достаточно богата, мне осталось наследство от родителей… Я заплачу тебе любые

деньги… Сколько ты скажешь… Хочешь — бери всё… только помоги…

— А ты и так моя. Моя вещь… собственность… моя рабыня… Я и без твоих условий могу с

тобой делать все что захочу, и никто меня не остановит, — нервно выговорил он,

вцепившись острым взглядом в ее полные мольбы глаза…

— Ты ведь когда-нибудь пресытишься мной, и тебе будет плевать на меня... Пожалуйста…

Я готова ждать столько, сколько ты скажешь... — прошептала она, осознав наконец, что

ее слова для него ничего не значили… пустой звук. Ее бесконечное противостояние не

прошло бесследно, а теперь давало свои ядовитые плоды…

Не отводя от него полный отчаяния взгляд, она молча опустилась на пол к его ногам.

— Я у твоих ног, Фалах, это все, что у меня осталось… больше нет ничего… Никаких

камней за пазухой… и если в тебе есть хоть что-то человеческое, ты не сможешь мне

отказать. — И она опустила голову.

Она чувствовала его высокомерный, снисходительный взгляд на себе, прожигающий

насквозь, превративший в пыль ее самолюбие и гордость и заставивший презирать