Арс. Между кровью и любовью - Мая Фролова

решать мою жизнь. Я отвернулся. Сжал ладонь. Хотел спорить. Не получилось. Потому что спорить было не с чем. Ева Тимур долго молчал. Я видела, как он борется не со мной. С собой. И впервые не собиралась облегчать ему задачу. Он должен был сам понять. Не я убедить. Не я пообещать, что мне не страшно. Мне было страшно. Иногда настолько, что я просыпалась от собственного дыхания. Я боялась серых машин. Незнакомых мужчин возле двери. Закрытых помещений. Даже запах табака теперь иногда мгновенно возвращал меня к машине, в которой меня увозили. Но это не означало, что единственный способ избежать страха — выбросить из жизни человека, которого я… Мысль остановилась. Я замерла. Вот оно. Слово, которое всё это время обходила. Не «нравится». Не «хочу». Не «важен». Я люблю его. Понимание пришло настолько просто, что на секунду стало почти смешно. Конечно. Именно поэтому я осталась после правды. Поэтому ждала сообщений. Поэтому его лицо на складе оказалось первым моментом, когда я действительно поверила, что выберусь. Потому что люблю. Я посмотрела на Тимура. Он стоял у окна. Плечи напряжены. И в этот момент понял что-то своё. Повернулся. Лицо было злым. Не на меня. На всё. — Я не умею это нормально делать. — Что именно? Он сделал несколько шагов ко мне. — Бояться за кого-то так. Я не успела ответить. Тимур продолжил, и теперь слова словно уже невозможно было остановить. — Я всю жизнь знаю, что делать, если угрожают мне. Если отцу. Северу. Людям рядом. Берёшь оружие, находишь человека, решаешь проблему. А с тобой так не работает. Он подошёл совсем близко. — Когда ты исчезла, я нихуя не мог сделать первые часы. Только смотреть камеры и ждать, пока кто-то найдёт след. Я думал, что сойду с ума. У меня защипало глаза. Тимур выругался себе под нос. Потом сказал то, чего, кажется, сам не собирался говорить: — Я, блядь, люблю тебя. Вот и вся проблема. Тишина. Он замер. Я тоже. Наверное, в другой ситуации рассмеялась бы над формулировкой. Сейчас не могла. Слова просто прошли сквозь всё. Через страх. Через боль. Через последние дни. И остались. Тимур смотрел так, будто уже пожалел, что сказал именно сейчас. Я положила ладонь ему на грудь. Чувствовала сердце. Быстрое. — Это не проблема. Он закрыл глаза. Всего на секунду. Я продолжила: — Я тоже тебя люблю. Вот теперь изменилось его лицо. Сразу. Не улыбка. Не облегчение в чистом виде. Что-то намного сильнее. Тимур обнял меня. Осторожно сначала. Я сама прижалась ближе настолько, насколько позволял бок. Он уткнулся лицом мне в волосы. Ничего не говорил. И впервые после похищения мне не требовалось от него ни одного слова. Мы не целовались жадно. Не пытались превратить признание в секс. Даже мысли такой не было. Моё тело ещё слишком хорошо помнило чужие руки, удары и беспомощность, чтобы я хотела сейчас чего-то большего. Но прикосновения Тимура не пугали. Это было важно. Он провёл ладонью по спине. Медленно. Я сама подняла лицо и поцеловала его. Просто. Губы к губам. Тимур ответил так же осторожно. Никакого давления. Никакой попытки продолжить. Когда отстранились, я осталась совсем близко. — Ты всё ещё собираешься уйти? Он тяжело выдохнул. — Уже понимаю, что ты меня всё равно не отпустишь нормально. — Не переводи. В губах появилась слабая улыбка. Вот. Наконец-то Тимур. — Нет. Он посмотрел прямо. — Не хочу уходить. — Тогда оставайся. На этот раз он кивнул. И я поверила. Вечером впервые попросила его остаться у нас на ночь. Не увезти меня к себе. Именно остаться здесь. Это означало разговор с отцом. Короткий. Неловкий. Но папа посмотрел на меня, потом на Тимура и согласился. Наверное, после всего произошедшего правила о том, когда парень дочери может остаться в доме, потеряли прежнюю важность. Тимур лёг рядом со мной в одежде. Поверх одеяла сначала. Я посмотрела. — Ты серьёзно? — У тебя ребро. — Оно не заразное. Он почти улыбнулся. В итоге лёг нормально. Я устроилась на правом боку, спиной к нему. Тимур не обнимал, пока сама не взяла его руку и не положила на талию. Тогда он придвинулся ближе. Не слишком. Так, чтобы не давить на больное место. Я чувствовала его дыхание возле затылка. Тепло руки. И постепенно заснула. Проснулась ночью. Резко. Но без крика. Комната была тёмной. Первые две секунды снова не понимала где. Потом почувствовала руку на талии. Тимур. Сразу вспомнила. Дом.Моя кровать.Безопасно. Я пошевелилась.Он проснулся мгновенно. Не спросил, что случилось. Просто убрал руку, если мне мешает. Я сама вернула её обратно. Вот так лучше. Через несколько минут сон снова пришёл. И на этот раз никакой камеры не было. Тимур Утром Ева ещё спала, когда мне написал Север. Нашли человека Громова. Не самого Громова. Одного из тех, кто помогал ему с деньгами и недвижимостью. И у него была информация о Самире. Не адрес пока. Но впервые после спасения Евы — что-то настоящее. Я смотрел на экран.Потом на неё. На синяк, который начал светлеть по краям. На руку возле подушки. На запястье с повязкой. Вчера я почти решил уйти из её жизни, потому что думал, что так правильно. Сегодня она спала рядом после того, как впервые сказала, что любит меня. И я наконец понял одну вещь. Защитить её — не значит исчезнуть. Значит закончить то, что начал Самир. Но уже не ценой её выбора. Я осторожно убрал телефон. Ева пошевелилась. Открыла глаза. Несколько секунд просто смотрела. Потом сонно спросила: — Опять работа? Я кивнул. Она заметила лицо. — Нашли что-то? — Да. Не стал скрывать. Ева медленно села. Я сразу придержал, когда она поморщилась из-за ребра. Она ничего не сказала про мою руку. Только позволила помочь. — Самир? — След к нему. Ева кивнула. Страх мелькнул. Я увидел. И впервые не сделал вид, что не заметил. Сжал её пальцы. — Я не поеду один. Она посмотрела внимательнее. Понимала, насколько это для меня важно. — Хорошо. Я наклонился и поцеловал её. Медленно. Потом встал. В дверях остановился. Хотел сказать «я вернусь». Не стал превращать это в обещание, которое война может сломать. Сказал другое: — Напишу, как только смогу. Ева улыбнулась. — Вот так гораздо лучше. Я вышел. Впервые не как человек, который должен выбирать между Евой и своей войной. А как человек, которому теперь