Иллюзия падения - Лия Аструм

– А вот и наш юморист вернулся, – будто издалека раздается глухой голос Фрица и следом грубое: – Приступайте.

Первый пинок прилетает в левый бок, второй – в бедро. А дальше – не разберешь. Удары сыплются один за другим, плодя по телу очаги острой боли. Группируюсь, прячу голову между локтей, стараясь защититься, но ублюдки звереют еще больше. Целенаправленно бьют в лицо, прямо по рукам. Пальцы хрустят, как хлебные палочки. Кричу или хриплю. Я или кто-то. Ничего не различаю. Печет. Везде. Взрывается и натужно горит каждая клетка тела. Давлюсь кашлем и чем-то соленым.

– Больше не хочешь шутить, сука! – беснуется Саймон, и я уверен, что воткнувшийся мне возле правого виска шип принадлежит его ботинку. – Верно, урод, ты гораздо приятнее немым.

Сознание притупляется, размазывается прыгающими чёрными кругами, а из носа хлещет кровь. Она смешивается с горечью земли, заливает горло, застревая в нем непреодолимой дамбой. Не могу сглотнуть, не могу сделать вдох. Что-то мешает. Ребра стонут, любое движение – как бег по углям. Руки сами ползут вниз, хотят найти, обезвредить, неразумно ослабляя защиту.

– Саймон, стой!

Чей-то крик глушится ворохом адской боли, пронзившей мое правое ухо. Меня отбрасывает на спину. Лицо сводит, глаза засыпает землей. Все звуки исчезают. Остается только один – нарастающий, гудящий, четвертующий черепную коробку.

Хватаюсь за голову. Выключите! Выключите сейчас же! Ору, но не слышу голоса. Я онемел, я оглох. В ушную полость, словно вогнали раскаленную иглу, и она пытает, раздирает агонией. Скребу ногтями кожу, хочу ее достать. И не выходит. Выдыхаюсь. Не ощущая ударов, лежу неподвижно. Заторможенно моргаю и не сразу различаю владельца нависшей надо мной тени.

Ариэль.

Она опускается рядом со мной на корточки, что-то говорит, но до меня не долетает ни звука. Двигаю головой, пытаюсь вытолкнуть лишнее из ушей и сказать. Не знаю что. Может, какая она сумасшедшая сука. Вариант мне нравится, и, шевеля языком, я упорно толкаю наружу ее эпичный диагноз. Не понимаю масштаба успеха, но, вероятно, он все же есть, потому что ее губы останавливают движение.

Звон понемногу утихает, уходит на второй план. Мышцы разбитого лица не слушаются, не поддаются контролю, и я вкладываю последние силы, чтобы растянуть губы в вымученной улыбке. Мы вдвоем сегодня без масок, и мне голо, уязвимо. А может, дело в предательстве.

С фальшивой нежностью Рио убирает грязные волосы с моего лба и плотно закрывает ладонью мне рот. Мелькает мысль – задушит. Но она лишь склоняется ниже, дотрагиваясь кончиками волос до моей щеки. Прикосновение не вызывает чувств. Никаких. Внутри – как в морге. Холодно и тихо.

– Лицемерные твари и лжецы… не попадешь в рай…. – обрывочные фразы врываются в здоровое ухо. Ловлю каждое и вдыхаю запах ее яблочного крема для рук.

Мне мерещатся слезы в зеленых глазах. А через секунду тепло ее кожи пропадает, силуэт размывается дождем.

Лежу на спине, раскинув руки, и смотрю в беспросветное небо. Чернота сгущается, громом рвется на землю и, сверкнув кривой молнией, обрушивается долгожданным ливнем. Тугие струи лупят по моему измученному телу, попадают в раны, заливают глаза. Невольно слизываю пресные капли и, безошибочно распознав в них вкус земли и крови, резко переворачиваюсь на бок. Блюю. Долго, изнурительно, до жжения в стенках желудка. В ту самую лужу, в которой меня как больную дворнягу искупала стая псин. Откашлявшись, сплевываю остатки слюны в свой скудный обед, плавающий в желчи, окрашенной в нездоровый алый.

Приступ резко возвращается. Накрывает новой волной. Задирает пульс до стука в висках. Зубы трутся, скрипят и, кажется, рассыпятся в крошки от озноба, пробравшегося под мою разорванную одежду. Холодно. Жарко. Плохо. Очень плохо. Таблетки. Мне нужны таблетки.

Именно с этой светлой мыслью я встаю на четвереньки. Колени трясутся, тонут в густой слякоти. Поднимаю голову, безошибочно нахожу взглядом машину отца. Или то, что от нее осталось: разбитые стекла, оторванные зеркала, изрезанный корпус. Папа будет очень рад.

С трудом поднимаюсь на ноги и, придерживая ребра ладонью, ковыляю до несправедливо побитой тачки. Валюсь на сиденье и тут же лезу в бардачок. Трясущейся рукой ищу упаковку блистеров, немедля запихиваю таблетку в рот и, игнорируя свербящее чувство в затылке, жду, пока навязчивые мысли выкинут белый флаг.

С пятого раза завожу двигатель и выезжаю на знакомую трассу, накрытую туманным колпаком. Держу небольшую скорость, контролирую дворники, маячащие по стеклу, затянутому паутиной трещин. И вслушиваюсь в слова негромкой антуражной музыки, не дающей уйти в себя или, что еще хуже, заснуть.

В отделении переполох. А все потому, что сегодня я не такой красивый, как обычно. Медсестра судорожно ищет телефон, собирается звонить копам, моему отцу и чуть ли не президенту Америки, чтобы доложить о моем предсмертном состоянии. Мне приходится приложить массу усилий, чтобы успокоить ее и заставить наконец-то позвать врача.

На обследовании выясняется, что моей жизни ничего не угрожает: сотрясение, переломы трех ребер, а также указательного и среднего пальцев левой руки; разрыв перепонки, сильный ушиб почки и онемение правой части лица. Получив от доктора огромный список лекарств, отказываюсь от госпитализации и еду домой.

Очередная изнуряющая дорога, бесконечный дождь, суета охраны и долгожданный бар отца. Сегодня меня унизили и избили. У меня нет никакого желания думать о том, что можно и нельзя. Я хочу напиться и утопиться в ненависти к несправедливому миру, кишащему беспринципными мразями.

Придерживая загипсованными пальцами бутылку коньяка, зубами вынимаю пробку.

– Меня не любили! – объявляю невидимым зрителям и делаю несколько больших глотков. Горло обжигает противной смесью, щиплет лопнувшую кожу. – А еще, я херово трахаюсь! – снова припадаю к бутылке. Хлебаю, как святую воду, ощущая приятное тепло в венах.

Вспоминаю… все. Порочные изгибы ее тела, мокрые от слюны губы и ведьминские глаза. Насмешливую улыбку, дразнящий смех и ревностный взгляд, пробуждающий во мне слепое поклонение. Редкое смущение, которое в мясо рубило каждый орган.

Вспоминаю… И на секунду прощаю.

В желуде бултыхается горькое пойло, а в глазах – аномальная влага. Шиплю и, разъяренно смахнув с щеки воду, случайно цепляю взглядом свое отражение в напольном зеркале. Надо мной будто поколдовал улей пчел. Все черты смешались, образуя опухоль, в которой не разобрать деталей. Пытаюсь улыбнуться, но выходит неровная линия, уходящая по горизонтали вверх. Правый уголок остается нетронутым. Безучастным.

Крепко сжав горло