Иллюзия падения - Лия Аструм

бутылки, разворачиваюсь и со всей дури швыряю ее в стену. Осколки летят в стороны, засыпают мрамор. Коричневые узоры растекаются по картине с изображением Капитолия на фоне реки, в которой я бы с радостью утопил тех ублюдков. А утопили меня. В грязи и разочаровании.

– Боже мой!

Прикрываю глаза. Шепчу заклинание исчезновения, но не срабатывает. Розали все также стоит под аркой, украшенной фетишисткой ерундой, и, прижимая ладонь ко рту, рассматривает мое тело глазами, полными ужаса.

– Кто это сделал? – стуча шпильками, мачеха быстро приближается. Окутывает ароматов сладких духов.

Скальпирую ее лицо и больше не вижу сходств с Рио. Они как жаворонок с гадюкой. Из общего только планета обитания.

– Ты слышишь меня, Эван? Кто это сделал?! – голос Розали теряет мягкость, веет жаждой расправы. – Та дрянь, да?!

– Ты! – выходит яростным хрипом. Меня начинает трясти. От цвета ее волос, от воспоминаний, в которых нет ничего, кроме моей никчемности. Столько работы и все зря. Обсессия. Вновь. – Это сделала ты!

Мачеха замирает. Поднимает на меня глаза. Обычно зеленые. Без крапинок. Без искры. Смотрит нечитаемо долго, а затем льнет ко мне. Осторожно, не причиняя боли.

– Я люблю тебя, – шепчет мне в шею, не брезгуя, трется о мою грязную одежду. – Очень сильно, родной. Ты тоже меня любишь. Ты просто забыл. Эта девка запудрила тебе мозги! – кладет ладонь мне на низ живота, нежно гладит. – Давай снимем эту гадость. Твой отец приедет только завтра.

Отец. Это слово запускает внутри необратимый процесс. Звено за звеном выстраивается логический ряд, в котором ему отведена ключевая роль. Роль разрушителя. Он все разрушил. До основания. До костей. И даже их перемолол. Я же помогу их сжечь.

Хватаю Розали за локоть и тащу к дивану.

– Эван, подожди… – упирается. Но вяло, словно для галочки.

Перегибаю ее через бортик ягодицами вверх и грубо задираю юбку.

– Эван, что ты…

Давлю на затылок мачехи, и все ее тусклое сопротивление гаснет окончательно.

Провожу пальцем по трусикам между ее загорелыми ягодицами и отодвигаю ткань в сторону. Смачно сплевываю себе на ладонь и, размазав слюну по ее половым губам, достаю член. Вхожу.

Я тысячу раз фантазировал о сексе с Розали. В моем воображении он был фееричным и страстным. На деле он пресный и безвкусный. Омерзительный. Методично толкаюсь в попытке наказать мачеху, отца, себя. Хочу окончательно развалить наше гнилое семейство, пока Розали, изображая страсть, подмахивает бедрами, мусолит подушку и пошло стонет.

В моем боку снова вспыхивает боль, перетекает на спину и движется вдоль позвонков. Достигает шеи и сковывает стальной цепью.

“…неумело трахал меня…”

Встряхиваю головой, увеличиваю темп, взбивая смазку. Ребра ноют, трутся друг о друга и давят на легкое.

“Я не влюбляюсь в богатеньких сумасшедших мальчиков, боящихся собственной ширинки…”

Сглотнув тошноту, вынимаю член.

“… Жалость – причина моего бездействия…”

Додрачиваю рукой, дважды упуская финал, и, измочалив стояк в хлам, обессилено кончаю Розали на задницу. Смотрю на белесые доказательства своей вины и не чувствую ни капли удовлетворения. Не ощущаю ничего, кроме жужжания надоедливых мыслей. Они голодными чертями рычат по углам, ждут отмашки: “Взять”.

А у меня не осталось сил бороться.

Шатко движусь назад, нервно запихивая вялый член в трусы, и, подняв голову, схлестываюсь с ошалевшими глазами брата. Реми стоит на предпоследней ступеньке лестницы, бешено сдавливая пальцами перила. Секунда, две, три. Потрясение в его взгляде рассеивается, теплую радужку заволакивает тьма. Чужое отвращение бьет меня прямо в эпицентр груди и, разбито ухмыльнувшись, я звонко щелкаю ширинкой. Бесстрашно перешагиваю точку невозврата и впервые за последние часы жалею, что меня не забили до смерти.

Глава 17

Настоящее время. Нью-Йорк

Эван

Грязь. Она комьями засыпается мне в рот, распирает пищевод и давит на трахею. Не дает дышать. Хватаюсь за горло, царапаю ногтями шею и, утопая пятками в слякоти, дергаю тазом вверх. Стараюсь перевернуться, но не выходит. Тело непослушное, желейное, словно из него выдрали все кости.

“Саймон, стой!”

Боль кипятком пузырится от виска к центру лба. Слепит глаза. Слипшиеся ресницы колят кончиками веко, хаотично разбрасывая по картинке черные пятна. Эти пятна мутируют в тени, взмывают вверх и, группируясь, сливаются в равнину черного громыхающего неба. Тяну к нему руку, и оно будто слышит. Затихает. А потом обрушивается ливнем. Ударным. Ледяным. Застилающим обзор и источающим смрад соленого металла.

“Не попадешь в рай”, – голос Рио далекий, убегающий.

Голос убегает, а холод наползает, парализует тело. Наверное, так подкрадывается смерть.

– Эван…

Вода прибывает, заполняет легкие, выливается через край. Вкус крови исчезает. Кашель рефлекторно рвется наружу.

– Эван, твою мать! Проснись!

Подрываюсь, распахиваю глаза и тут же смыкаю из-за света, больно пронзившего зрачки. Быстро-быстро моргаю, разгоняя цветные круги, и, скользя по шелку руками, пытаюсь скинуть с кожи налипшие куски земли.

Сквозь яркие точки постепенно проступают очертания. Зрение фокусируется, приобретает четкость, а следом с трудом доползает осознание. Грязи нет. Как и ливня. Вместо них – кровать. С мягким и почему-то влажным одеялом, которое я агрессивно сжимаю трясущимися пальцами.

Кошмар. Всего лишь кошмар, вернувшийся из-за пережитых накануне воспоминаний. Он был настолько детализированным и реалистичным, что даже сейчас, ворочая тяжелым языком во рту, я ощущаю сухость с привкусом глины.

Давно мне не снилось наше пламенное свидание с Рио на пустыре. А ведь тогда я видел ее в последний раз.

– Доброе утро, солнышко!

Прищурив один глаз, фиксируюсь на Брее, стоящем надо мной со стаканом в руке. Стакан пустой, а я – мокрый. Логика очевидна.

– Ты охренел?! – мой голос сиплый, словно прокуренный столетиями. – Я думал, я подыхаю!

Монтгомери удовлетворенно хмыкает.

– На такие сильные впечатления я не рассчитывал. Максимум – обоссался.

Обессиленно валюсь на подушку. Тоже противно мокрую.

– Напомни мне забрать у тебя ключи.

– И я рад видеть тебя, принцесса. – Брей уворачивается от моего тычка и кивает на прикроватную тумбу. – Выпей и приходи на кухню.

Хочу огрызнуться, но летающий по спальне странный запах сбивает с мысли.

– Ты что-то спалил?

Друг фыркает и покидает комнату, нагло оставив мой вопрос без комментариев.

Уничтожаю антипохмельный набор и, накинув махровый халат, тру ладони друг о друга. Мне все еще зябко. Хотя в комнате неимоверно душно.

На удивление, голова не болит. Возможно, дело в стрессе или других психосоматических факторах, но развалиной