Убийство проклятого принца - Клэр Сейджер

– Это была ее вина? Заслужила ли она это?

Но мое сердце не замерло: оно врезалось в грудную клетку, не заботясь о том, что может разбить ее.

– Она получила по заслугам? Она сама напросилась на это?

– Нет. – Это слово вырвалось у меня осколком пронзительной боли, от которой на глаза навернулись слезы. – Нет.

Сефер нахмурился и его глаза потемнели. Я попыталась высвободиться, потому что начинала догадываться, к чему он ведет. Я уже не была уверена, что даже после стольких лет готова следовать этому пути.

Принц схватил меня за волосы, удерживая на месте.

– Если ты, взрослая, не винишь ее, то какого черта винила себя, если была ребенком – гребаным ребенком, Зита?

Я открыла рот, чтобы ответить. Но не смогла.

Обвинять Циннию в том, что с ней сделали, было чудовищно. Немыслимо. Винить маленькую девочку, которую я прокляла, за то, что с ней сделали, было столь же непостижимо. Но винить ребенка, которым я когда-то была, в несчастном случае – в ужасном, чудовищном несчастном случае…

Она смотрела на меня снизу вверх: спутанные тусклые каштановые волосы, маленькая для своего возраста, худенькая, в изодранной одежде. Она жила ради тех редких дней, когда нам удавалось поиграть, – как в тот раз на берегу реки. Остальное время она проводила выпрашивая милостыню или исполняя поручения за крошечные медные монетки. Она никогда не хотела проклинать ту маленькую девочку. Она не знала, что способна на такое, и неважно, что это привело Циннию к смерти в одном из темных переулков Эльфхейма. Откуда ей было знать?

Сефер стирал мои слезы большими пальцами.

– Теперь ты понимаешь? Понимаешь, насколько неправдоподобна история, которую ты прокручивала в голове все эти годы? Понимаешь, какая в ней заложена ложь?

Я понимала. Милостивые боги, понимала.

Он не успевал вытирать капли, стекающие по щекам и подбородку. Они падали ему на грудь, жгли мне глаза и оставляли соленое послевкусие на языке.

Но в соли и жжении было что-то очищающее.

Когда мне удалось кивнуть, Сефер притянул меня к себе и сжал так крепко, что казалось, будто он может сделать нас единым целым одной лишь своей силой.

– Есть только один человек, которого можно винить в том, что случилось той ночью. И завтра ты найдешь его и убьешь.

Это было самое утешительное, что он мог сказать. Я погрузилась в эту мысль, позволяя его рукам завладеть моими, разрешая ему прижимать меня к себе.

Спустя долгое время, когда огни фейри потускнели и остался только один, я помотала головой, глядя на него.

– Не знаю, зачем рассказала тебе все это.

Его зубы блеснули в темноте.

– Я знаю. – Сефер снова выглядел ужасно самодовольным.

Я подумала, что, возможно, тоже догадываюсь. Иначе зачем бы мне делиться с кем-то историей, которую я никогда не рассказывала ни единой живой душе. Признаться в том, что никогда не осмеливалась произнести вслух?

Я не могла заставить себя сказать то, что действительно чувствовала, поэтому просто нахмурилась, выдавив из себя первое, что пришло в голову:

– Ненавижу тебя.

Он улыбнулся, удивленный и довольный, и обвил хвостом мою ногу.

– Знаю. Я тоже тебя ненавижу.

И это сделало меня гораздо счастливее, чем какие-либо признания Эрика в любви.

45

Каким-то образом на следующий день все исчезло как в тумане. Я находилась в странном, возбужденном состоянии, не могла усидеть на месте, пока не обнаружила, что одета для выступления и жду за занавесом.

Рорк. Лой. Селестина. Мэйри. Кадан. Тавин. Терл…

На сцене стоял овальный стол, и один за другим фейри рассаживались вокруг него.

Я потерла горло – сегодня ошейника на мне не было. Мы решили, что его сияние может отвлечь убийцу от воспоминаний о Циннии. Сефер снял его и спрятал в карман, и теперь я чувствовала себя голой без привычного аксессуара.

Даже в полумраке за кулисами мой наряд мерцал при движении. Я уже растянулась и отрепетировала все этим утром. Мне оставалось только ждать. И все же я нервничала, переминаясь с ноги на ногу и дергая бантик на моей юбке-обертке.

Наконец все расселись, Сефер расположился на дальнем конце стола, а ближе ко мне оставалось свободное место. Зрители взяли себе напитки и в ожидании притихли. Мой пульс участился, трепеща в каждой клеточке тела, как будто во мне была целая стая птиц, желающих вырваться на свободу.

Когда заиграла музыка и приглушили свет, я выбежала на сцену. Юбка развевалась за спиной, как пара сверкающих крыльев. Она закрутилась, когда я сделала сальто. По залу прокатился дружный вздох публики.

Улыбаясь, я обошла всех кругом и медленно развязала юбку. Они наблюдали, не в силах отвести взгляд или даже моргнуть, забыв на столе бокалы.

Взгляд Сефера словно впивался когтями в кожу. Когда я отбросила ткань, она упала ему на колени, и этот жест остальные могли расценить как подтверждение того, что я принадлежу ему. Но для меня это означало доверие. Я сглотнула, когда наши взгляды встретились, потому что это был один из тех драгоценных и последних моментов, которые у нас остались.

Расплавленное золото в глазах Сефера искрилось. Он любил меня. Возможно, я даже заслуживала этой любви.

Хотелось плакать, но на рассвете время для этого вышло.

Я наклонила голову, и его магия прошлась по моей коже, когда я развела руки. Музыка сменилась чем-то благоговейным, и сверху спустилось сверкающее кольцо.

Это было так, словно я призвала само солнце.

Моя публика, вернее мои подозреваемые, как я напомнила себе, издали хор тихих звуков. Меня охватил трепет, которого я обычно не ощущала: это был не просто танец, это было настоящее шоу, и я должна превзойти саму себя – и даже Циннию.

В такт ритму я ухватилась рукой за обруч и позволила ему поднять меня. Мой вес отдавался приятным гудением в мышцах, как если бы я лежала в постели с Сефером после занятий любовью.

Чем выше я поднималась, тем быстрее становилась музыка, изначально медленная, наполненная предвкушением. Я замерла на своем светящемся обруче.

Я напитывалась затаенным дыханием фейри и энергией, которую они излучали. Я ждала ровно до того момента, пока не раздался единственный оглушительный удар барабана, который погрузил зал в тишину и во тьму, оставив лишь обруч светиться ярким пятном.

Музыка снова ожила, и я вместе с ней.

Я поднималась,