После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

— Выслушай.

— Нет.

— Не брак. Не возвращение. Связь. Если Остромир прав и корень остался в тебе, а часть метки на Илмаре распадается, можно попробовать вернуть отнятое. Через меня.

— Через вас?

— Я был вторым концом связи.

— Вы были человеком, который позволил ее резать.

Он вздрогнул.

— Да. Но если ее не восстановить, печь может убить тебя на втором суде.

— Кто сказал?

— Саврен говорил до смерти. И письма Эрдана. Там есть намек: если кровь Армавира вернется к печи с изломанной драконьей связью, огонь может выбрать долг вместо жизни.

Я подошла к столу и открыла папку снова.

— Покажите.

Он сразу нашел лист.

Я прочитала.

Строка была неясной, но смысл можно было вытащить:

Носитель Нарвик с поврежденной брачной связью опасен для печи: долг может раскрыться через смерть, если не закрепить канал.

— “Закрепить канал”, — сказала я. — Так они называли перенос на Илмару?

— Возможно.

— Или возвращение через вас?

— Возможно.

Я закрыла лист.

— Значит, вы не знаете, восстановление спасет или снова даст вам власть над моей меткой.

— Я не хочу власти.

— Желание не всегда главное.

— Элисана.

— Нет, Северьян. Даже если это опасно. Даже если второй суд печи может меня убить. Я не верну вам доступ к своей связи только потому, что вы поздно поняли, как много потеряли.

Он сделал шаг, но остановился сам.

— Я прошу не для себя.

— Вы не можете отделить себя от просьбы, где мое тело снова должно пройти через вас.

Он побледнел.

Очень сильно.

— Я бы не причинил тебе вреда.

— Вы уже причинили. Не один раз. И часть вреда была сделана именно тогда, когда вы считали, что не причиняете.

Он опустил голову.

Я видела: слова дошли.

Но мне уже не хотелось смотреть, как они входят в него.

— Если Остромир скажет, что без вас я умру, — произнесла я, — я все равно буду решать сама. Не вы. Не он. Не Тавриан. Не Совет. Я.

— Да, — сказал Северьян.

Тихо.

Почти без голоса.

— Это все, что я просила с самого начала.

Он поднял взгляд.

— Нет. Ты просила любви.

Я замерла.

— Когда-то, — сказала я. — Да.

— А я дал тебе порядок вместо любви.

— Нет. Сначала вы дали надежду. Потом порядок. Потом молчание. Потом измену.

Северьян закрыл глаза.

Я смотрела и не чувствовала радости.

Боль, которую я нанесла, была справедливой, но справедливость не всегда приносит удовольствие. Иногда она просто ставит вещи на свои места, и ты видишь, сколько всего сломано.

— День еще не закончился, — сказал он.

— Для нас — да.

— Элисана...

— Нет. Вы получили разговор. Я получила письма. Вы сказали то, что должны были сказать. Я отказала в связи. Этого достаточно.

Он выглядел так, будто хотел спорить.

Но не стал.

— Я могу хотя бы идти к шахтам рядом? — спросил он.

— Нет.

— Если будет опасность...

— Если будет опасность, Тавриан подаст сигнал. Вы сами согласились с этим.

Его лицо на имени Тавриана стало жестче.

— Ты ему доверяешь.

— Меньше, чем вчера. Больше, чем вам.

Честно.

Жестоко.

Неизбежно.

Северьян усмехнулся. Почти беззвучно.

— Заслуженно.

Это слово окончательно закрыло разговор.

Я взяла папку с письмами.

— Передайте Кирсана Тавриану. И пришлите Миреаде список людей в доме Астарин, которые имели доступ к моим лекарским отчетам.

— Сделаю.

— Без чистки имен.

— Без чистки.

Я пошла к выходу.

— Элисана.

Я остановилась, но не повернулась.

— Я не прошу вернуться, — сказал он. — Но если однажды тебе понадобится мой огонь не как мужа, а как свидетеля или оружие против Совета, я приду.

Я закрыла глаза на секунду.

Оружие.

Свидетель.

Не муж.

Вот до чего дошел наш брак.

— Тогда ждите, пока вас позовут, — сказала я.

И вышла.

В коридоре было холоднее.

Тавриан стоял у окна дальше по галерее. На этот раз ближе, чем обещал приличие, но дальше, чем позволило бы вмешаться. Он видел мое лицо и сразу понял, что говорить сейчас опасно.

— Папка, — сказала я.

Он взял.

— Северьян передаст Кирсана.

— Хорошо.

— Он просил восстановить связь.

Тавриан стал совсем неподвижным.

— Что вы ответили?

— Нет.

— Остромир должен знать.

— Узнает.

— Это может быть важно для второго суда.

— Знаю.

Он смотрел на меня так, будто хотел спросить, выдержу ли я.

Не спросил.

Правильно.

— Шахты? — сказала я.

— Через час выход.

— Тогда мне нужна еда, вода и пять минут без мужчин, которые знают, как мне выжить лучше меня.

Он принял удар без улыбки.

— Миреада в северной комнате.

— Отлично.

Я дошла до северной комнаты сама.

Только там, за закрытой дверью, позволила себе сесть и опустить лицо в ладони.

Не плакать.

Нет.

Слезы не пришли.

Внутри было слишком сухо.

Миреада молча поставила передо мной тарелку с хлебом, сыром и горячей похлебкой.

— Ешьте.

— Все в этой крепости сговорились меня кормить.

— Потому что вы забываете.

— Я не ребенок.

— Дети как раз помнят, когда хотят есть. Это взрослые думают, что голод можно отложить ради больших дел.

Я взяла ложку.

Похлебка была густая, соленая, горячая. После разговора с Северианом она казалась почти лекарством, которому можно доверять.

Почти.

Мы молчали несколько минут.

Потом дверь открылась без стука.

На пороге стояла женщина-лекарь из восточного крыла.

Лицо у нее было белым.

Я встала сразу.

— Илмара?

— Ее нет.

Миреада резко поставила кувшин на стол.

— Что значит нет?

— Я оставила ее на пять минут. У двери была стража. Когда вернулась, окно открыто, в комнате пусто. На столе записка.

Холод прошел по мне от плеч к пальцам.

— Стража?

— Живы. Один без сознания. Второй говорит, что ничего не слышал.

— Записка где?

Она протянула сложенный лист.

Бумага была неровно порвана, строки написаны дрожащей рукой.

Элисана. Я не могу ждать, пока он доберется до ребенка. Эрдан знает, что я говорила. Меллас придет за мной или за вами. Если я останусь, умрут все, кто меня охраняет. Я знаю место, где меня метили. Если успею, оставлю знак. Не верьте Вирене. Илмара.

Я дочитала.

Потом еще раз.

— Она ушла сама,