После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

— Смотрите под ноги, — сказал Тавриан за моей спиной.

— Я смотрю.

— Вы думаете.

— Я умею делать два дела сразу.

— На этой дороге лучше одно.

Я хотела ответить резко, но очередной камень под сапогом поехал в сторону.

Рука Тавриана легла мне на талию раньше, чем я успела взмахнуть руками. Не обняла. Не прижала. Просто удержала, вернула равновесие и сразу отпустила.

— Спасибо, — сказала я, не оборачиваясь.

— Это было не приглашение спорить дальше.

— Я поняла.

— Не уверен.

— Тавриан.

— Смотрю под ноги, — сказал он.

Остромир впереди хмыкнул.

— Спорите как люди, у которых много воздуха.

— У нас мало? — спросила я.

— Скоро будет меньше. Разлом узкий.

Мадор остановился у скалы.

Сначала я не увидела вход.

Только черную стену, мокрую от соленых брызг. Потом шахтер поднял фонарь, и свет лег на щель между двумя плитами камня. Щель была узкой, неправильной, уходила вниз под углом. Воздух из нее шел холодный, тяжелый, с запахом сырой соли и железа.

— Соляной разлом, — сказал Мадор. — Старый ход к первым шахтам. Не основной. Основной запечатали после обвала.

— А этот почему оставили? — спросила я.

— Потому что о нем знали только те, кто работал ниже королевской печи.

— То есть теперь о нем знают мы и все, кто следил за нами от ворот.

Мадор посмотрел на Тавриана.

— Следа за нами нет.

— Уверены?

— Я вырос в шахте, госпожа. Когда за мной идут, камень говорит иначе.

Остромир кивнул.

— Мадор слышит землю лучше, чем половина кузнецов металл.

Мадор не улыбнулся, но, кажется, принял похвалу.

Мы вошли в разлом по одному.

Сначала Мадор. Потом Остромир. Потом я.

Внутри пришлось пригнуться. Камень был холодный и мокрый. Плечи задевали стены, плащ цеплялся за выступы. Фонарь впереди давал мало света, и тьма за ним казалась не пустой, а плотной, будто ждала, пока человек устанет держать голову прямо.

Через несколько шагов звук моря стал глухим.

Через десять — почти исчез.

Остались дыхание, капли воды и скрип кожи на ремнях.

— Если станет трудно дышать, говорите сразу, — сказал Тавриан.

— Говорю сразу: дышать уже неприятно.

— Неприятно не считается.

— Хорошо, буду ждать, пока станет ужасно.

Остромир снова хмыкнул.

— Главное — не молчи, когда начнет сладить во рту.

— Что значит сладить?

Мадор ответил, не оборачиваясь:

— Рудный газ. Сначала во рту будто мед. Потом голова легкая. Потом падаешь и уже не встаешь.

— Ободряюще.

— Зато честно.

В Армавире все любили это слово.

Честно.

Даже когда честность звучала как перечень способов умереть.

Ход спускался ниже. Под ногами появилась вода. Сначала тонкая, потом до щиколоток. Сапоги промокли быстро, холод пробрался к коже. Камень вокруг менялся: черный становился серым, потом почти синим в свете фонаря. На стенах местами виднелись старые царапины. Не природные. Метки инструмента.

— Здесь добывали? — спросила я.

— Не здесь, — ответил Остромир. — Здесь шли. Добывали глубже.

— Почему первый драконит спрятали в шахтах, а не в крепости?

— Потому что крепости берут. Шахты помнят, кто умеет в них ходить.

— Красиво.

— Практично.

Мы дошли до первого расширения. Место было таким низким, что даже мне пришлось согнуться. Мадор поднял фонарь и показал на стену.

— Видите?

Я присмотрелась.

На камне был знак.

Круг. Две короткие черты внутри. Почти стертые, но свежая царапина по краю выдавала: знак обновляли недавно.

Моя рука под перчаткой отозвалась легкой болью.

— Белое железо? — спросила я.

Остромир подошел ближе, провел пальцем по царапине, понюхал.

— Да. След обруча или ножа с белым железом.

— Меллас.

Тавриан был уже рядом.

— Или тот, кто хочет, чтобы мы подумали о нем.

— Илмара писала, что оставит знак, если успеет.

— Это не ее знак.

Я достала записку и посмотрела еще раз, хотя знала каждую строку.

— Она сказала: “я знаю место, где меня метили”. Если старые шахты связаны с нижним храмом Совета...

Мадор резко повернулся.

— Нижний храм не здесь.

— Вы знаете?

Он нахмурился.

— В Бергате старики говорят о нижнем храме не Совета, а старой крови. До драконов. Под северной частью крепости. Но туда нет дороги из этих шахт.

Остромир медленно сказал:

— Была.

Мадор посмотрел на него.

— Не в наших картах.

— Потому что ее закрыли раньше, чем твой дед родился.

Я почувствовала, как холод разлома стал глубже.

— То есть Меллас мог использовать старые ходы Армавира, чтобы проводить свои обряды?

— Если Эрдан получил старые схемы, — сказал Тавриан, — да.

— А получил он их через Дорна.

— Возможно.

Снова это слово.

Я посмотрела на него.

Тавриан встретил взгляд.

— Вероятно, — исправил он.

— Лучше.

Остромир наклонился к знаку еще раз.

— Это не знак Илмары. Но она могла пройти здесь.

— Беременная? — спросил Харс.

— Если ее вели или несли, — сказал Тавриан.

Меня передернуло.

Не от холода.

От мысли, что Илмара могла оказаться не беглянкой, а приманкой.

— Мы можем идти по следу? — спросила я.

Мадор указал на боковой ход, почти незаметный в стене.

— Туда уходит свежая вода. Следы есть. Но этот ход ведет не к первому дракониту. И если мы свернем, можем не успеть к отливу обратно.

— А Илмара?

Тавриан ответил тихо:

— Если она там, ее уже увели дальше. Мы не найдем ее без подготовки.

— Значит, бросим?

— Нет. Запомним. Закроем выход, когда вернемся. Отправим отдельный отряд.

Я смотрела на темный боковой ход и чувствовала, как выбор снова становится ножом.

Илмара предала меня.

Илмара носила чужую метку.

Илмара могла быть виновной, жертвой и ключом одновременно.

Но если я сейчас пойду за ней, мы потеряем первый драконит, второй суд печи и право держать печать. Тогда Совет заберет не только меня. Он заберет Армавир, Илмару, ребенка, документы и всех, кто поверил слишком рано.

— Идем к дракониту, — сказала я.

Слова вышли сухими.

Слишком сухими.

Тавриан не стал утешать.

Только сказал:

— Мадор, отметь ход.

Шахтер мелом поставил знак на камне. Не круг Мелласа. Армавирскую башню с короткой чертой снизу.

Потом мы пошли дальше.

Чем ниже спускались,