После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос

слышал разговор Аурелии с Эрданом много лет назад. Тогда не понял. Вчера, когда я забрал сейф, он сказал, что не стоит “поднимать Нарвик из пепла”. Я заставил объяснить.

— Заставили?

— Да.

В его голосе не было гордости.

Только факт.

— И где Кирсан сейчас?

— Под охраной моих людей.

Я медленно закрыла папку.

— Ваших людей?

— У восточного крыла. Но если хочешь, передам Тавриану.

— Хочу.

— Передам.

Просто.

Без спора.

Я села.

Северьян сел напротив только после этого.

Между нами лежали письма, которые могли бы изменить мою жизнь, если бы появились раньше. Но они появились сейчас, когда изменить уже можно было не прошлое, а только направление удара.

— Говорите, — сказала я.

Он положил руки на стол. Не близко ко мне. Ровно перед собой.

— Я пришел не оправдываться.

— Хорошее начало.

— Но часть того, что я скажу, прозвучит как оправдание.

— Я отличу.

Он кивнул.

Несколько секунд молчал.

Потом начал.

— Когда мы поженились, я знал, что брак выгоден дому. Ровеннары были не самым сильным родом, но за вами стояли старые связи, чистое имя и странное уважение Эрдана. Тогда мне это казалось преимуществом. Я не спрашивал почему.

Я молчала.

— Ты была молодой. Спокойной. Слишком спокойной для дома Астарин. Я решил, что это достоинство.

— Удобство.

Он принял.

— Да. Удобство. Мне было сорок? Нет, тогда меньше. Но я уже привык, что рядом должны быть люди, которые не мешают войнам Совета, решениям дома и моему долгу. Ты не мешала.

Слова были тихими.

Ровными.

И от этого тяжелыми.

— Я думала, что поддерживаю вас, — сказала я.

Он закрыл глаза на секунду.

— Знаю.

— Нет. Не знали.

— Не знал, — согласился он. — Тогда не знал.

Я смотрела на его руки.

На пальцы, которые когда-то застегивали браслет на моем запястье. На ту самую ладонь, что подписала развод. На эту же руку, которой он вчера подписал признание подлога.

Один человек.

Три разных удара.

— Когда Саврен сказал о слабом женском огне, — продолжил Северьян, — я поверил. Не потому, что понимал. Потому что мне было удобно верить человеку, который говорил уверенно.

Я подняла взгляд.

Он смотрел прямо.

— Продолжайте.

— Сначала я приходил на осмотры. Ты помнишь?

— Помню.

— Потом перестал. Саврен говорил, что мое присутствие давит на тебя. Что женщинам легче обсуждать такое без мужа. Аурелия говорила то же самое. Я решил, что даю тебе покой.

— Вы дали им комнату без свидетелей.

— Да.

Тишина.

Внизу во дворе скрипнула телега. Кто-то крикнул мальчишке убрать доски от колодца. Жизнь продолжалась так равнодушно к чужим признаниям, что это почти помогало держаться.

— Когда я начала слабеть, — сказала я, — вы видели?

Он ответил не сразу.

— Да.

— И что думали?

— Что болезнь сильнее тебя.

— Нет. Что вы думали обо мне?

Северьян медленно выдохнул.

— Что ты смирилась.

Слово ударило неприятно.

— Смирилась?

— Ты не спорила с лекарями. Не просила остановить. Не требовала других решений. Я решил, что ты приняла происходящее лучше, чем я.

Я рассмеялась.

Тихо.

Пусто.

— Я не спорила, потому что меня учили: хорошая жена дракона не истерит перед лекарями Совета. Я не просила остановить, потому что вы верили им, а не мне. Я не требовала других решений, потому что уже боялась, что любое требование будет доказательством моей слабости. А вы назвали это смирением.

Он опустил голову.

— Да.

— Удобно.

— Да.

Я смотрела на него и ждала, когда он начнет защищаться.

Он не начал.

Это было страннее всего.

— А Илмара? — спросила я.

Он сжал пальцы.

— Это началось не так, как закончилось.

— Обычно именно так говорят об измене.

— Я знаю.

— Тогда говорите без красивых обходов.

Он поднял глаза.

— Она появилась в доме Тессара на зимних приемах. Молодая, внимательная, благодарная за любое слово. Рядом с ней мне было легко.

Я замерла.

Не от ревности.

От точности удара.

Легко.

Со мной ему было трудно. Мое молчание, моя болезнь, пустые надежды, неудавшиеся наследники, отчеты Саврена. А рядом с Илмарой — легко.

— Я не искал любви, — сказал он. — Это звучит мерзко, но правда. Я искал место, где на меня не смотрят как на мужчину, который не смог сохранить жену здоровой и не получил наследника.

— А я, значит, была местом, где вы это видели?

— Да.

— Хотя виновата была не я.

— Да.

Каждое его “да” било сильнее оправданий.

Потому что не оставляло мне места спорить с ложью.

Лжи не было.

Была правда о том, как удобно предавать человека, если заранее сделать его причиной своего стыда.

— Когда вы узнали о беременности Илмары?

— За месяц до Совета.

Я закрыла глаза.

Месяц.

Целый месяц он жил со мной в одном доме, зная, что другая женщина носит его ребенка.

— Вы могли сказать мне.

— Мог.

— Почему не сказали?

— Трусость.

Я открыла глаза.

Он не отвел взгляд.

— Я сказал себе, что жду подтверждения. Что не хочу причинять боль раньше времени. Что нужно понять, что делать с домом, Советом, тобой, ею. Но правда проще. Я боялся твоего лица, когда ты узнаешь.

— И поэтому выбрали зал Совета.

Он побледнел.

— Да.

— Там мое лицо было уже не вашей проблемой. Слишком много свидетелей, слишком много закона, слишком мало места для живого человека.

Он сглотнул.

— Да.

Я встала.

Не смогла сидеть.

Подошла к окну и посмотрела вниз. Во дворе Лем тащил ведро почти в половину своего роста. Варна отобрала у него ведро и дала меньшее. Он возмутился. Она сказала что-то резкое. Он улыбнулся.

Обычная жизнь.

Простая.

Без Советов и истинных меток.

— Я столько раз думала, что если вы однажды признаете все это, мне станет легче, — сказала я.

Северьян молчал за спиной.

— Не стало.

— Я понимаю.

— Нет. Не понимаете. Но, возможно, когда-нибудь приблизитесь.

Я повернулась.

Он сидел очень прямо.

Как на суде.

— Зачем вы на самом деле просили этот день?

— Потому что хотел попросить то, на что не имею права.

— Что?

Он медленно поднялся.

Не подошел.

Остался у стола.

— Восстановить связь.

Я смотрела на него, не сразу понимая.

Потом поняла.