Эра белого орлогрифа - Анюта Соколова

Даже когда я куда-то покатилась, прежний ужас не вернулся. Если повезёт, приложусь виском о камень, и на этом всё закончится. Бран найдёт моё тело или то, что от него оставят бестии. Некстати вспомнилось про переваренные подмётки и пуговицы, но думалось об этом отстранённо и вяло. Мир буквально крутился вокруг меня, острая боль от ударов сменялась тупой, лицо стегали какие-то то ли корни, то ли ветки, в одежду набилась земля. А затем я ухнула в холодную бесконечную пустоту.

Возвращение сознания стало кошмаром. Болело всё: ныли кости, щипало исцарапанные щёки, дёргало где-то под рёбрами и вдобавок страшно чесалась голова. Зато спáло преобразование, применённое госпожой Бирош. Я пошевелилась и застонала от разлившегося в боку огня. Только потом до меня дошла невероятность произошедшего.

Я живая! Надолго ли — другой вопрос. Чтобы оценить свои шансы, нужно осмотреться, для чего следовало открыть глаза, залепленные землёй. Любое усилие причиняло новый всплеск боли, но неизвестность угнетала. До того как мне удалось сесть, я убедилась, что раньше неверно представляла смысл выражения «с трудом». Настоящее «с трудом» — это когда от малейшего движения в голове вспыхивали молнии, а рот наполнялся солёной слюной. Но я села.

Глаза открываться не хотели. Судя по ощущениям, веки слиплись намертво. Пришлось раздирать их пальцами, заодно я поняла, что содрала ногти. Один глаз ничего не видел, кроме тёмной мельтешащей мути, перед вторым плавали серые мушки. Изображение кружилось и двоилось, я упрямо заставляла себя смотреть. Когда же, наконец, картинка сложилась, я чуть не разревелась от отчаяния. Моя жалкая тушка уместилась на крошечном уступе — три локтя в ширину, около пяти в длину. Образовавшийся провал был почти отвесным: мне чудом повезло не скатиться вниз. Руки обречённо упали, я беззвучно завыла.

Какая смерть лучше: мгновенная, от клыков бестий, или долгая агония? Твари меня не достанут, зато жажда убьёт наверняка. Да и повреждения, похоже, серьёзные — на пальцах той руки, которой я разлепляла веки, я заметила кровь. Край уступа был так соблазнительно близко. Подтянуться и перевалиться… Остановили не нравоучения храмовников, утверждавших, что самоубийцы не попадут к Милосердной, а мысли о Бране. Наверняка он меня уже ищет — хороша же я буду, если покончу с собой.

Кое-как я опять легла. Боль пульсировала во мне, словно змеехвостка, попеременно глодающая то рёбра, то голову. Нестерпимо хотелось пить, а ещё — почесать зудящую кожу под волосами. Руки мне было не задрать, их будто набили ватой. Шею колол острый камушек, при попытке передвинуться в кожу впилось уже несколько. Хорошо бы провалиться в беспамятство, но выгрызающая внутренности змеехвостка не давала забыться.

Мысли хаотично перескакивали с одного на другое, почему-то всё на отвлечённые темы. О загубленной егерской форме — жалко, такая красивая. О том, в каком месте Ущелья случилось землетрясение и уцелел ли провал с остатками иномирного вещества. О профессоре Арсезе, который ждёт нас с Браном, и о том, что я забыла вписать в отчёт полуразумный мох.

Периодически мелькали и другие мысли. Очевидно, у меня переломаны рёбра, повреждён череп, и глаз не открылся не просто так. Бран может найти меня через несколько часов или спустя неделю. Сколько человек живёт без воды? Пять, шесть, иногда даже семь дней? Но это здоровый человек. Мне столько не протянуть. Ещё неизвестно, что затеяла госпожа Бирош. Может ли она стереть Брану память и вложить ложные воспоминания? Внушит, например, что мы поссорились, и я ушла сама. Тогда он и не подумает об Ущелье.

Потом связные мысли закончились, пошли видения. Человекоподобные птицы, кошмарные бестии. Я куда-то падала, рассыпалась сухим песком, впитывала дождь, врастала корнями в землю, тянулась к солнцам, шуршала листьями. Листья превращались в мягкие крылья и несли меня к звёздам, а вокруг, в бархатной лиловой тьме, плавали незримые скользкие рыбы и касались меня плавниками. Когда я ненадолго приходила в себя, понимала, что это бред, но он был более предпочтительным, чем боль, перекинувшаяся уже на живот.

А потом всё в который раз проглотила чернота.

— Она умрёт?..

— Она — нет, а ты — точно, если ещё раз сунешься под руку!

Голоса доносились словно через плотную вату.

— Бранден, прости. Не мешаю… А новый глаз будет видеть?

— Бесы, Арвель! Твой же видит! Сядь и не отвлекай!

Бран… Внутри, подобно теплу, разлилась радость. Если Бран рядом — значит, всё плохое позади.

— Милосердная, что у неё с ногтями!

— Арвель, заткнись! Без тебя тошно.

Я ничего не чувствовала. Ни боли, ни прикосновений. Целительский стазис — прекрасная штука. Однажды господин Каруш вправлял мне вывих — тогда меня тоже окутало преобразование, похожее на мягкое одеяло. Так хорошо, так приятно.

— Зачем ты срезаешь волосы?!

— А как я, по-твоему, должен сращивать кости?! И я тебя предупреждал: выметайся!

Наступила долгая тишина. Я блаженствовала. Отсутствие боли — самое величайшее счастье на свете. Темнота казалась уютной и убаюкивающей, и я уснула.

Разбудило меня лёгкое прикосновение.

— Ши, ты меня слышишь?

— Угу, — сонно пробормотала я.

— Попробуй открыть глаза. Надо проверить работу нервных окончаний.

Я послушно открыла и сразу увидела осунувшееся лицо Брана.

— Ты на меня весь резерв ухлопал, да?

— Ерунда, — выдохнул он и присел на край кровати. — Главное — что мне его хватило, этого резерва. Пока я тебя искал, здорово выложился, да и снятие ментальной блокировки тоже штука затратная. Пить хочешь?

— Ужасно.

Он протянул мне стакан с водой и помог сесть. Между глотками я огляделась. Моя спальня, открытое окно, ветерок играет краем занавески. Заходящее Четвёртое солнце окрасило вершины гор в тёплый оранжевый цвет. На мне была моя пижама, руки-ноги на месте, и даже голова больше не чесалась.

— Как зрение? — с тревогой поинтересовался Бран. — Не ухудшилось?

— Нет, — успокоила я его. — Если бы не знала, что потеряла глаз, ни за что бы не догадалась.

— Подслушивала?

— Совсем