Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

что мы со Снежаной вынуждены находиться здесь. Хотя я не раз и не два говорила ему, что мне здесь хорошо, это все равно тяжестью лежало на его плечах. Снежана, родившаяся зимой, полюбила снег с той же легкостью, что и море. Тепло одетая, она обожала вываляться в снегу, слепить снеговика, побегать по немногочисленным расчищенным дорожкам за местными отъевшимися на жирных отходах с кухни кошками и от них, покидаться снежками со мной, а потом прибежать домой, раскрасневшаяся, к обеду.

Когда Богдан видел ее такой (он нечасто, но приходил на обед), он оттаивал, подхватывал ее на руки и кружил. Когда я видела их такими, я думала о том, что весна рано или поздно настанет, придет не только в Авенну и в Талминбург, и во всю более теплую часть Лазовии, но доберется и сюда. Укутает теплом не только эти земли, но и наш дом, отогреет Богдана от того, что случилось. Он обязательно будет счастлив!

Так я думала в эти минуты, и только мысли о Михаиле не давали расслабиться окончательно. В наших краях он никак не давал о себе знать, но вести из столиц добирались и сюда, письмами и через артефакты связи. Недавно стало известно, что Верховный судья Северной Лазовии подтвердил объединение государств, и что скоро мы снова станем едины: Михаил добился все-таки своего. Он действовал осторожно, не нахрапом, проводил многочисленные встречи, дипломатические переговоры (упирая на важность единения перед лицом общей опасности), шел на компромиссы (чего раньше за ним вовсе не водилось) и в итоге втерся в доверие тех, кто так и не нашел замену Богдану.

Верховный судья какое-то время исполнял обязанности Верховного, но, судя по тому, что мне писала Мария, опрометчиво обрадовался возможности передать власть в руки того, кто с ней привык управляться.

Мария и Семен писали часто, они были поражены до глубины души, когда узнали о случившемся. Во время трагедии в Талминбурге они были в отъезде, путешествовали, а вернулись, когда мы уже уехали на Север. Именно Мария по большей части стала для меня окошечком в мир, который когда-то был моим.

О чем писал Семен Богдану, я не спрашивала, а он не рассказывал. Еще приходили письма от Матвея с Мироном, чаще всего по два: одно папе, другое Снежане. После писем от сыновей Богдан уходил в лес и мог провести там часа два или три, а Снежана, напротив, лезла ко мне, счастливая, и рассказывала о том, что братья ухаживают за Бантиком, что он стал уже почти взрослым котом, что у них все хорошо, но они очень скучают по папе.

Я даже представить себе не могла, как по ним скучает Богдан. Представить себе не могла, что могла бы настолько разлучиться со Снежаной. Говорят, у мужчин все по-другому, но я видела, что с ним происходит, когда он читает их короткие письма. Видела и первым делом отправляла к нему Снежану, когда он возвращался.

– Папе очень нужна наша любовь сейчас, – шептала я, и дочь согласно кивала, спрыгивая с моих рук и бросаясь к нему.

Хотя она и сама с радостью бежала к нему. Всегда. В отличие от Михаила, который ее даже ни разу не обнял с рождения, Богдан катал ее на плечах, укладывал спать, а в короткие часы свободного времени (на выходных он возвращался раньше) играл с ней на улице или дома.

Когда Снежана засыпала, мы любили друг друга. Так неистово, так яростно, так остро, как, кажется, никогда в жизни. Каждый раз с Богданом был словно первый и словно последний, мы не могли насытиться друг другом, я сгорала под его жаркими грубыми ласками, теряясь в них, в его поцелуях, в нем. В такие моменты мы забывали о том, кто мы и где мы, словно становясь совсем юными и влюбленными, как несколько лет назад.

А потом наступало утро, Богдан снова уходил, а я снова и снова думала о том, что я могу сделать, чтобы ему помочь. По моей просьбе Мария пыталась разыскать Марику, но спустя три месяца после нашего отъезда ее нашли с перерезанным горлом в одном из публичных домов Талминбурга. Где она, оказывается, работала после того, как Анна отказалась принять ее обратно.

Анна везде появлялась с Евгением, и слухи, которые о них ходили, уже наверняка были даже и не слухи. Об этом Мария написала в последнем письме, скупо, коротко, безэмоционально. Как будто боялась показать то, что на самом деле чувствует по этому поводу, я же не испытывала ровным счетом ничего. Если Анна нашла свое счастье с мужчиной, которого она любит и который любит ее, кто я такая, чтобы ее осуждать? Даже несмотря на то, что выглядело все очень некрасиво, на фоне ссылки Богдана, я как никто знала, что такое жизнь без любви в золотой клетке.

Никто из сопровождающих Богдану не писал, кроме Вениамина, о чем писал он, я тоже не спрашивала. У мужчин должна быть своя, мужская территория. Что же касается меня… я складывала стопкой письма от отца. Подозреваю, в конвертах были вложены листочки и от брата с сестрой, а может быть, и нет. Я ни одно из них не вскрыла, хотя они начали приходить чуть ли не сразу, как я уехала с ним, и об этом стало известно.

Но вскрыть их я не могла себя заставить. Я долгое время считала себя сильной, но понимала, что и у моих сил есть предел. Встреча с родными, пусть даже вот так, через строчки на бумаге, стала бы для меня очередным серьезным испытанием. Поэтому новое письмо, как и предыдущее, я отложила, чтобы потом добавить к стопочке в ящике стола.

– Мам, я пойду кормить кошек! – В комнату вбежала дочь, уже полностью одетая, с мисками, полными еды, оставшейся после завтрака. Как же она повзрослела за эти месяцы! Не просто научилась одеваться сама, у нее даже лицо изменилось.

– Да, солнышко, – на глаза навернулись слезы.

Вспомнились слова Евгения о том, что Север – не место для детей. Но я делала все, чтобы Снежана была счастлива, и не услышала от нее ни слова жалобы.

Дочь выбежала из комнаты, заскрипела дверь, впуская холод, тут же заскрипела снова, отсекая его. Пламя свечи задергалось в разные стороны, запрыгало по бумаге, потом успокоилось. На Севере наступили дни, когда ночь вообще не покидала земли, поэтому расход свечей был огромный. Можно было пользоваться магией, но я старалась не злоупотреблять. Подставить Богдана мне хотелось