Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

дальше вести разговоры было уже некуда: нужно было идти в зал суда. Евгений подал руку Анне, Вениамин – мне. Остальные сопровождающие направились следом за нами. Я чувствовала на себя взгляд Михаила, скользящий, как змеевидная плеть, обжигающий кожу.

Он тоже знал о моей тайне: знал – и ничего не сказал. Значит, решил приберечь для себя. Это было на него очень похоже, более чем. Михаил всегда все просчитывал на двести шагов вперед. Сейчас я даже сомневалась в том, что мое решение сказать правду Богдану могло что-то изменить. Потому что, узнай Михаил о том, что я беременна не от него, узнай он, что может сделать больно Богдану через меня, через этого неродившегося малыша, один Высший знает, что тогда могло бы быть. Говорят, что Бездна порождает монстров, но некоторые рождаются в нашем мире, и один из них – Михаил.

– Думаю, что присутствие на суде – не главная его цель, – неожиданно произнесла я.

Мы уже поднялись по ступенькам, шагнули в распахнутые двери, и мрачный судебный особняк поглотил нас и многоголосье Талминбурга.

– О чем вы? – спросил Вениамин.

Даже Евгений обернулся.

– Он хочет говорить о воссоединении Лазовии. Ему снова нужна полная власть.

За время, что я была рядом с ним, я изучила Михаила лучше, чем мне хотелось бы. Он не гнушался никакими методами, когда речь заходила о его выгоде. О его целях. Вот и сейчас, визит на процесс Богдана – всего лишь предлог. После вынесения приговора, каким бы он ни был, Михаил предложит провести переговоры о воссоединении двух стран, дабы избежать интервенции со стороны недружественных стран.

С одной стороны, это вызвало облегчение: он здесь не для того, чтобы свидетельствовать против Богдана. С другой…

– Лазовию нельзя возвращать под власть Михаила, – шепнула я Евгению, когда мы уже подходили к залу. – Пожалуйста, поговорите об этом с Верховным судьей. Здесь нет вашего личного интереса,

На меня воззрились все, включая Анну, но продолжения этого разговора не предполагалось. Если бы только мое слово имело хотя бы какой-то вес, я бы сама завела этот разговор. Да, за время жизни при Михаиле я научилась множеству обходных маневров, играм, манипуляциям, я даже могла бы попытаться воздействовать на Верховного судью с помощью своей силы, чтобы он вынес нужное мне решение.

Отменил приговор Богдана. Восстановил его в должности.

На миг эта картина промелькнула перед глазами так ярко, что я лишь чудом не споткнулась о порог. Я могла бы все изменить, с такой силой как у меня, я могла бы вершить судьбы по щелчку пальцев, но… чем бы я тогда отличалась от Михаила?

Нахлынувшее на меня воодушевление, смешанное с ознобом, отступило так же быстро, как и пришло. Мы с Анной заняли свои места: она в окружении сопровождающих на первом ряду, ближе всего к возвышению, на котором располагался массивный судейский стол и кресло. Я – во втором, вместе со слугами.

Михаил оказался рядом с Анной, на меня он сейчас даже не смотрел. Зато ей поклонился и даже поцеловал руку, произнес:

– Сочувствую вам.

Я отвернулась, потому что по ощущениям меня перекосило. Во всем этом было что-то дикое, жутко неправильное: жена, которая так легко отказалась от мужа, дядя, ненавидящий своего племянника и внутри торжествующий, но вот сейчас они сидят рядом и обмениваются любезностями.

С другой стороны, могу ли я судить Анну, если сама была рядом с Михаилом все это время? Подыгрывала ему. Не просто подыгрывала, помогала.

Зал был достаточно большой, и народу в него сейчас набилось битком: свидетели, обвинение, наблюдатели, секретарь, городничие и бестиары – все словно замерли в ожидании. От высоких сводов отражалась напряженная тишина, темно-зеленые стены словно давили на плечи. Не спасали положение даже высоченные окна, солнечный свет словно не мог справиться с охватившим всех беспокойством и каким-то пугающим молчанием.

Дверь, через которую должен был выйти судья, открылась, и все поднялись. Тишину разорвал шелест платьев, шорох ткани мундиров, общий взволнованный выдох. Вот только я на судью не смотрела, потому что в то же время открылась дверь, через которую в сопровождении четверых охранников вывели Богдана.

С этой минуты я смотрела только на него, мне казалось, мы не виделись целую вечность. Гораздо дольше, чем все те годы, когда я жила в Южной Лазовии, стараясь забыть его, выкинуть из памяти и из сердца. Он тоже посмотрел на меня, и от этого взгляда все внутри перевернулось. Богдан выглядел уставшим, но от этого не стал менее привлекательным, напротив, мне показалось, что я никогда раньше не видела его таким.

Молодым, горячим, яростным – видела.

Жестоким, холодным, отстраненным – тоже.

Никогда раньше я не видела его таким мужчиной: сильным, невероятно, отчаянно взрослым. Не просто бестиаром или Верховным, бесконечно далеким и в то же время невероятно близким. У меня свело пальцы от желания его коснуться.

Попросить прощения за то, что я собиралась уехать.

За то, что хотела его оставить наедине с этим.

Мы смотрели друг на друга бесконечно долго или бесконечно мало, время словно застыло.

«Я с тобой, – мысленно повторяла я, – я с тобой. Я с тобой».

Хотя мне казалось, он и так все это знает.

Потом время снова пошло, и Богдан прошел на свое место, располагавшееся справа от судьи. Место по левую руку от того, кто сегодня должен был решать его судьбу, предназначалось для свидетелей, чуть подальше слева, ближе к окну, сидел секретарь.

Судья сел, и сели все присутствующие.

– Попрошу обвинение подойти ко мне, – произнес Верховный, и со скамьи поднялся невысокий, тощий как жердь лысый чиновник. – От защиты обвиняемый отказался.

Что?

Что?!

Я посмотрела на Евгения, но тот, похоже, был в таком же шоке, как и я. Я снова взглянула на Богдана, но тот на меня не смотрел, и, кажется, его взгляд был устремлен поверх голов всех присутствующих.

Он же так себя и не простил, мелькнула в голове мысль. За то, что произошло. За то, что случилось с Матвеем, со слугами, за все это… Увы, я не могла сейчас подбежать к нему, как следует его встряхнуть и сказать все то же самое, что я сказала Анне в карете: что Матвей жив только благодаря его силе, что полгорода не снесло, только потому что он сдержал Бездну, пока не появилась я.

Обвиняющий монотонно зачитал сведения, которые все и так знали: такого-то числа, во столько-то, Верховный бестиар, кавальер Богдан Велимирский не справился с собственной Бездной, чем поставил под угрозу собственного