Сестра Солнца - Юдит Готье

Ванна отделялась от комнаты, представленной на сцене, только рамой, оклеенной промасленной бумагой. Тайко приготовлял ванну, забавляя в то же время публику тысячами странных размышлений, которые он сопровождал соответственными ужимками.

Мать Митсу-Фидэ появилась на сцене и спрашивает, готова ли ванна.

Получив утвердительный ответ от мнимого бонзы, она скрывается за перегородкой. Но Митсу-Фидэ узнает, что Тайко в пагоде. Он взбегает, взбешенный, с громкими криками, и спрашивает, где его враг.

– Он в ванне в данную минуту, – сказал бонза.

– Он от меня не уйдет.

Во время этой сцены Тайко скрывается.

Митсу-Фидэ срезает в саду длинную бамбуковую трость, заостряет конец и обжигает его на бронзовом очаге, потом он идет к раме, отделяющей ванну, и протыкает бумагу. Но, думая убить врага, он убивает свою мать.

– Что я наделал! – кричит он с ужасом, услышав женский вопль.

– Ты убил свою мать! – говорит, входя, молодая жена Митсу-Фидэ, бледная от ужаса и дрожа всем телом. Затем она запела:

Покайся, покайся, пока она умирает.

Это жестокая смерть, причиненная твоею рукой,

есть небесная кара.

Не говорила ли я тебе: берегись,

не изменяй своему государю?

Ты похитил власть.

Видишь, до чего довело тебя честолюбие.

Ты убил свою мать; покайся же,

по крайней мере, пока она умирает.

– Увы! Увы! – воет матереубийца. – Покинем эти проклятые места, бежим, угрызения совести разрывают мне сердце. Три дня я стоял у власти; наказание ужасно. Я собственноручно убил свою мать, я не могу этому поверить!

Он бросается к ванне за ширму, затем выбегает оттуда со всеми признаками отчаяния, близкого к сумасшествию.

Сцена еще раз поворачивается и представляет поле. Тайко, в военном костюме, окруженный солдатами, подкарауливает своего врага, который хочет убежать. Митсу-Фидэ проходит по сцене с небольшой свитой, его окружают солдаты Тайко. Последний произносит длинную речь, полную упреков, обращенных к его недостойному слуге, и приказывает заковать его в цепи и увести в плен.

Занавес опустился, представление окончилось. Пьеса очень понравилась публике. В некоторых положениях нашли сходство с событиями, которые только что взволновали страну, и часто мысленно на место Митсу-Фидэ ставили Иэясу.

Все выходили из театра очень довольные. Впрочем, не все. Фидэ-йори ощущал на душе смертельную тоску. Молодой девушки не было на представлении. Нагато тщетно старался утешить своего друга.

– Я никогда не увижу ее больше! – сказал сегун. – Я надеялся, что наконец найду счастье в жизни, но несчастье преследует меня. Слушай, друг! – прибавил он. – Мне хочется умереть. Все мучает меня. Поведение матери, ее безумная расточительность на наряды, выставляемые публично, наполняют мое сердце горечью. Несколько раз, когда я слышал возгласы этого солдата, которого та имеет слабость любить, я готов был броситься в эту ложу, ударить его по лицу, а ее прогнать с гневом, которого заслуживает такое забвение приличий. А потом мой гнев остывал, уступая место любовной мечте, которая овладела мною. Я надеялся, что она явится, эта молодая девушка, в которой заключается вся моя надежда, я жадным взором обводил зал. Ее не было! Все кончено, все представляется печальным моему уму, и я хотел бы отделаться от этой жизни, которую она мне спасла!

Глава XXVII

Омити

Настала зима. Знойные дни сменились морозами. Небо пепельного цвета, казалось, поменялось видом с землей, сверкавшей белизною в своем снежном одеянии.

Пустынный морской берег возле предместья Осаки был покрыт, как ватой, густым слоем девственного снега. Волны, в которых отражались темные облака, походили на чернила. Там и тут возвышались скалы, снег хлопьями висел на их выступах. Чайки, подгоняемые ветром, хлопали крыльями, на этой белизне они казались серыми и грязными.

Вдоль берега от крайнего дома предместья тянулась садовая ограда. Дом был весь занесен снегом, и на вывеске, прикрепленной к верхушкам двух столбов, поддерживавших ворота, ничего нельзя было прочесть. Большие фонари цилиндрической формы по обе стороны входа, болтались на крюках, оттянутые назад. Маленькие навесы защищали их от непогоды. Трехэтажная крыша дома казалась покрытой серебристой соломой.

Это был чайный дом «Заря». Здесь-то Омити проводила долгие дни своей судьбы. Она страдала молча, с гордой покорностью, не принимавшей ни утешений, ни сожалений. Она пожертвовала собой, чтобы спасти сегуна, и безропотно покорялась последствиям этой жертвы. Но иногда она думала, что человечнее было бы убить ее. Она не желала увидеть сегуна снова, хотя и продолжала любить его. Эта любовь давно зародилась в воображении молодой девушки. Прежде чем она увидела Фидэ-йори, этот молодой человек, которого прославляли за красоту и кротость, жил в ее мечтах. И вышивая днем, она думала о нем. Когда Омити подслушала ужасный заговор, угрожавший жизни того, кто наполнял ее мысли, она чуть не умерла от ужаса. Но желание спасти любимого придало ей энергию и мужество героя. На ее единственном свидании с сегуном, в лимонной роще, она поняла, что ее сердце не ошиблось и что она будет любить только его одного. Но ей даже не приходила в голову мысль, что она может быть любима. Этого не позволяла ее скромность. А с тех пор, как ее продали для всеобщей утехи и она заняла последнее место в обществе, ей даже стыдно было подумать предстать перед Фидэ-йори.

Богатые купцы часто привозили из города своих жен в чайный дом, чтобы они провели несколько часов в обществе куртизанок. Они должны были научиться у этих женщин хорошим манерам, игре на сямисэне и стихотворству. Иногда светская женщина, сидя напротив Омити и слушая с полуоткрытым ртом грустное пение девушки, с удивлением видела слезы, вдруг набегавшие на глаза певицы. Но она думала, что это была хитрая уловка для соблазна, и, вернувшись домой, старалась заплакать, перебирая струны своего инструмента.

Под своим снежным покрывалом, с закрытыми окнами, чайный дом снаружи казался безмолвным, а внутри он был полон народу и шуму.

Вот уже несколько недель в нем ежедневно толпилось множество людей из всех классов общества. Они собирались тут, по-видимому, с тайной целью. Хозяин заведения был, без всякого сомнения, заодно с этими людьми. Он всегда вмешивался в их разговор, часто даже как бы руководил беседой, разжигал ее. Говорили о положении дел в стране: нужда была ужасная. Эта междоусобная война разразилась в то время, когда поля больше всего нуждались в уходе, и также повредила жатве. Многие поля были совершенно опустошены войсками, а остальные испорчены. Всей половине государства, еще принадлежавшей Фидэ-йори, угрожал голод. Север, наоборот, был не тронут и процветал. В то время как в окрестностях Осаки риса не хватало, в северных областях его