Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

А на следующий день снова был ее законный выходной. Аглая Ивановна спустилась на лавочку, посидеть с женщинами.

У инициативной группы первого подъезда за эти годы случились разные события. Дуся ушла на пенсию. Анна Петровна завела кота. Дарья Тихоновна пережила ковид. Ее шестидесятилетняя невестка умерла, и ее похоронили в пакете, как мусор. А почти девяностолетняя Дарья Тихоновна выкарабкалась, выписалась из больницы. И про нее даже написали в новостях.

В подъезд попыталась незаметно прошмыгнуть Ева, но ей это не удалось.

– Евочка! – обрадовалась Аглая Ивановна. – Да какая ты хорошенькая! Замуж не вышла?

– Ты вроде хромать меньше стала, – вторила ей Дуся. – Точно, Ев.

Дарья Тихоновна покачала головой.

– Мужа тебе надо, вообще на крыльях полетишь.

Ева кивала и улыбалась доброжелательно и снисходительно. Бабушки! Главные друзья детства, теплые и уютные, пекут блинчики, которые так и таят во рту. Из обрезков ситца делают жилетки для пупсиков: пестрые квадраты с двумя дырками для кукольных ручек. Проходит время, вчерашние девочки вырастают, погружаются в собственные проблемы, а они все пристают со своими дурацкими расспросами, неуместными советами и слишком калорийными блинчиками. Бабушки сидят на своих лавочках. Чего от них ожидать? На что они годятся?

Из раскрытого окна доносились птичьи голоса, смех с улицы, и ей казалось, что в морозном воздухе звенит Весна. Элина сидела за столом у компьютера и писала рассказ. Рядом лежали серьги с изумрудами. Старинные и изящные. Совершенные, как короны. Потерянные, как вера в любовь, и вновь обретенные.

* * *

Он спал в маленькой спаленке, освещенной светом ночника. Солнечный мальчик Марик. На ладошках – родимые пятна, и еще одно на левой руке, чуть выше запястья. Тень от длинных ресниц падала на пухлые щеки, покрытые веснушками. Ресницы вздрагивали во сне. Что ему снилось? Пустыня Ада, этажи Восьмиэтажки, отсчитываемые рефреном – я должен вернуться. На тумбочке у кровати в свете ночника – все его богатства: перо Белой птицы, медный крестик на веревочке, зеркало в простой грубоватой оправе да витой ключ с головкой в виде короны.

Маб провела тонкой морщинистой рукой по рыжим волосам.

– Бедный мальчик. Счастливый мальчик.

Она взяла с тумбочки зеркало, заглянула в него и увидела полки с книгами до самого потолка, дубовый стол рабочего кабинета, за которым сидел солидный человек в элегантном костюме, с аккуратной бородкой клинышком и проседью в волосах.

Он услышал звонок в прихожей. Пока помощница открывала двери и провожала гостью в кабинет, Николай Иванович волновался, как студент, но вот она вошла, и ему едва удалось удержать лицо. Галя, та самая светловолосая, тонкая и звенящая, как музыка в ее патефоне. Галя, в которую были влюблены все мужчины их коммуналки, кто тайно, а кто явно, даже порядочный семьянин Смирнов грешил этим, награждаемый гневными взглядами дражайшей супруги. Сутулая фигура в бесформенном длинном платье, пучок из серых, каких-то блеклых волос, и лицо… Нет, это не ее лицо. Он тоже наверняка сильно изменился за эти двадцать лет, но…

Галя подошла к его столу, даже походка изменилась, Николаю показалось, что она хромает.

– Здравствуй, Коля. Какой ты стал… Вы.

Неловкая улыбка. Николай поднялся ей на встречу, поцеловал руку.

– Брось.

– Известный врач. Гомеопат, к которому стремится на прием вся Москва. А помнишь, хотел податься за Полярный круг? Полететь на дирижабле? А коммуналку нашу помнишь? А теперь собственная квартира, рабочий кабинет, принимаешь на дому.

– Сколько воды утекло с тех пор.

Он усадил Галю в кресло.

Она говорила о муже, Павле: он тяжело болен, показывала выписки, медицинские документы. Просила помощи.

Николай потер виски.

– Я не буду его лечить.

– Почему? – Галя смотрела снизу вверх, как на Господа Бога.

– Гомеопатия – это модно, но она отнюдь не всесильна. У твоего мужа рак, последняя стадия, – Он развел руками и посмотрел за окно, за которым цвела сирень.

На первом этаже дома напротив была почта.

Он закрыл папку.

– Галенька, не обессудь.

Она тихонько плакала, утирая глаза платком. Из двери здания почты за окном вышел человек в элегантном костюме и остановился возле пешеходного перехода.

– А помнишь Ленского? – вдруг спросил Николай Иванович.

Галя вздрогнула и затихла.

– Он умер от воспаления легких в ссылке. В Богом забытом поселке на Ангаре. Хороший был преподаватель, возможно, лучший в Москве. Жаль… Ведь это Пашка написал на него донос. С подачи твоего покорного слуги, – Николай Иванович горько улыбнулся. – Для предательства надо совсем чуть-чуть. Сказать лишнего. Или не сказать. Не заметить, смолчать. Я был молодой, идейный. Боялся вылететь из Академии. А то и чего похуже. Время было страшное. Но знаешь, если бы такое случилось снова, я бы пошел до конца, уехал бы в ссылку. Там тоже люди живут, и врачи нужны, даже больше, чем где бы то ни было. Уехал бы куда угодно. Да хоть бы сам черт закинул меня к себе на рога – я не предал бы больше.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла бабушка в пестром платье и белом платке, с корзинкой в руках. Гале показалась она смутно знакомой.

– А теперь прошу простить, следующий клиент… Но ты, Галя, не отчаивайся. Чудеса случаются и в наше время. Теперь я это понимаю. Главное – верить.

Маб протерла зеркало подолом платья и сунула в корзинку. Она посмотрела на спящего мальчика. Даже во сне он улыбался. Ему снилась Белая птица, под прекрасным сильным крылом которой проплывали кратеры далекой планеты, сверху похожей на лоскутное одеяло.

– Бедный мальчик. Счастливый мальчик, ты дошел до самого конца. Ты хотел вернуться, и ты вернулся. В тот же город, на ту же улицу, в тот же дом. Вернулся, но другим. И даже сейчас не жалеешь об этом. Ты никого не предал, и никто отныне не предаст тебя.

Она взяла с тумбочки витой ключ с головкой в виде короны, ключ, который мальчик прихватил из Ада, ключ от этажа никому не нужных детей, и выбросила в окно.

– У тебя впереди целая жизнь, жизнь идет вперед. У тебя будут возможности получить от нее больше, будут ключи от многих дверей. Тебе еще предстоит узнать, что такое верное средство, и что такое чудо. И сделать свой выбор.

Она поцеловала его в лоб.

– Я должна передать зеркало новому владельцу.

Глава 16. Платон

Половинка прозрачной луны висела над проводами, а потом скрылась за набежавшими облаками, как призрак.

За гардинами с масками в неоновом свете спальни на седьмом этаже Платон