Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

Тяжелые французские двери захлопываются за ней.

— Пап? — Я слышу предупреждение в собственном голосе.

Он вздыхает и идет к столу.

— Я выпью скотч. Присоединишься?

Будто у меня есть выбор. Это наследственное.

Вот как Скотт Брайтли научился справляться со своими проблемами. Выпить, вздремнуть и надеяться, что утром они исчезнут. Слишком часто они действительно исчезают, уже убранные кем-то другим, кто готов замарать руки.

Это привычка привилегированных, и я ненавижу признавать, что он передал ее мне, потому что просто киваю и смотрю, как он наливает. Он протягивает мне бокал, и мы стоим вместе в тишине.

Он вздыхает, выглядя таким же старым, как некоторые книги в этой комнате.

— Нельзя было откладывать это вечно. Полагаю, это всегда было неизбежно.

— Что, пап?

— Твоя мама сказала, что ты нашел письмо. Почему, во имя Господа, этот старик вообще спрятал его, вместо того чтобы сжечь, как сделал бы разумный человек...

— Письмо, я... черт. Ты просто скажешь мне? Или мне придется спрашивать у нее, в чем такая чертова важность? Когда мы подняли тему, вышло плохо.

— Для нее это тяжело, — срывающимся голосом говорит он, проводя рукой по лицу. — Есть причина, почему она не ладила со стариком. Все это трение, дистанция — у них были свои причины, Итан. У всех нас были.

Трение, да.

Как будто я мог забыть.

Как мама превращалась в раздражительную ворчунью перед тем, как мы уезжали на лето к деду в Портленд. Она ненавидела наши поездки, как лечение корневого канала.

Но хотела его денег, поэтому позволяла этому происходить.

Так я считал.

Я думал, между ними, должно быть, было понимание. Возможно, они когда-то спорили из-за денег, или из-за меня с сестрой, или из-за всего сразу.

И, черт, я ненавидел, что она снова и снова ставила деньги выше семьи.

Почему она просто не могла поговорить со своим отцом?

Почему они не могли помириться и разобраться со своим дерьмом, пока не стало слишком поздно?

Отец делает длинный глоток, а я разбираю мысли, переворачиваю их, пока не понимаю, что достаточно владею собой. Достаточно, чтобы говорить и задавать правильные вопросы.

— Почему она его ненавидела? — спрашиваю я. — Я знаю, дед считал, что облажался. Он сказал это в письме, которое мы нашли.

Отец пусто смотрит в окна, где на нас глядят наши выцветшие отражения, глаза у него тяжелые.

— Прежде чем я скажу что-то еще, Итан, я хочу, чтобы ты знал, — шепчет он. — Я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя.

— Что, черт возьми, это значит? — Я качаю головой.

— Это значит, что ты всегда будешь моим сыном. — Он наконец смотрит на меня, в глазах печаль. — Но биологически... ты не мой.

Бум. Выстрел в голову.

— Какого хрена? — Я отшатываюсь, будто меня ударили, почти проливая напиток на ковер. — Что ты имеешь в виду?

Отец ставит пустой бокал на стол, оранжевый свет лампы пронзает стекло.

— Это должна объяснять твоя мать, если бы ей не было так тяжело.

Мой мозг коротит.

Я не понимаю.

Он мой отец.

Он всегда был рядом, с самого моего детства.

Они были женаты по меньшей мере год, может, пару, прежде чем появился я.

Да, ни один из моих родителей не был особенно нежным или глубоко вовлеченным в мою жизнь или жизнь Марго, но...

Черт, Марго.

Значит, она мне не родная сестра?

Только наполовину.

Я чувствую, как эго отключается, отказываясь это принимать, оглушенное до молчания.

— Значит, письмо деда маме — это что? — требую я. — Какая-то гребаная ссора из-за ее романа? Почему? Он помог ей это скрыть? Пап, что случилось?

Дверь библиотеки распахивается.

Мама входит в комнату, такая же заплаканная, как Марго, но ее глаза краснее, лицо тонкое и бумажное, будто вот-вот порвется.

Впервые за много лет сквозь бесконечные спа-процедуры проступает ее возраст.

Она протягивает обе руки, но я отступаю.

— Милый, — умоляюще говорит она.

— Не надо. — Мой голос жесткий, но пошло оно все. — Тридцать чертовых лет, и это первый раз, когда вы говорите мне правду? Все из-за какого-то затхлого старого письма, которое я нашел?

— Все не так, как ты думаешь, — шипит она.

— Ты понятия не имеешь, что я думаю. — Я перевожу взгляд с нее на него, мой взгляд тверже стали. Потом глаза возвращаются к отцу. — Ты всегда знал?

Он мрачно кивает, лицо искажено болью.

Потом тянется к бутылке скотча, вздыхая, когда наливает еще.

Все эти трещины в их идеальной позолоченной оболочке.

Вся эта ужасная ложь, вплетенная в мою жизнь.

Мама тянется ко мне, но я отбиваю ее руки.

— Объясни. Прямо сейчас, мать твою, — отрезаю я. — Ты изменила папе? Мне вообще теперь называть его так?

— Сын, — говорит отец, и в его голосе появляется другая боль, от которой я чувствую себя мудаком. Но какого черта они ждут, взорвав мне голову? — Ты всегда будешь моим, что бы ни говорила твоя ДНК.

— Тогда почему ты мне не сказал?

Меня трясет. Шок и злость бегут по костям током, ярость от того, что я не знаю, кто я и что я, мать его, такое.

Мама качает головой, слезы вытекают из уголков глаз.

— Это была ошибка, глупая... — Она останавливается и глубоко вдыхает. — Сядь, Итан. Дай мне объяснить. Пожалуйста.

— Нет. Я хочу ответы, черт тебя побери.

Отец идет к ней, обнимает за плечи, тихо что-то бормочет ей на ухо.

Моя грудь вздымается, будто готова взорваться.

— Все хорошо, Эльвира. Не торопись, — шепчет он, мягче с ней, чем когда-либо был с нами.

Она вцепляется в его руку, сжимает ее, прежде чем снова поднять взгляд на меня.

— Твой дед был строгим человеком, когда я росла. У него были определенные представления о том, какой должна быть наша семья, и он никогда не одобрял Скотта, — шепчет она, в глазах вспыхивает злость всей жизни. — Твой отец был художником, ты знаешь. Леонидас всегда считал, что я могу найти кого-то лучше. Он отказывался понимать, что мы любили друг друга. Это жалкое создание, он...

— Тише, — шепчет отец.

Я смотрю на них: единый фронт.

Думаю, я всегда смутно знал, что отец тоже не особенно ладил с дедом, несмотря на чувства моей матери. Он никогда не вмешивался, чтобы заключить мир, и держался на расстоянии. Хотя я думал, что он просто уступает маме.

Похоже, нет.

Я допиваю остаток напитка, позволяя ему обжечь горло.

— Когда Скотт сделал мне предложение,