Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

Он бросает на меня презрительный взгляд, говорящий, что я уже должна знать.

— А ты как думаешь?

Леонидас.

Я просто не знаю как и почему.

И путаница, ощущение, будто все переворачивается вверх дном, отзывается во мне странной колющей болью.

Леонидас был хорошим человеком. Думаю.

Я прикусываю поток отрицания.

Что бы ни случилось, Итан явно чувствует себя преданным.

Сейчас он смотрит на меня зло, все еще раздраженный, что я лезу в его дела и мешаю ему вырубить себя алкоголем, хотя он сам посадил меня на стойку.

Бумажные полотенца почти промокли насквозь.

— Что он сделал? — тихо спрашиваю я. Гром снова заставляет комнату вибрировать.

Наверху Арес издает низкий вой, отвечает грозе, потому что я знаю: настолько сильно она его не пугает.

На секунду Итан горько смеется, качая головой.

Его глаза — самые темные круги, какие я когда-либо видела.

— Это смешно. Все это. Иди собирай свои вещи, — говорит он.

Нужна секунда, чтобы смысл дошел до меня, и он режет до кости.

Мы в глазу бури, думаю я, и все вокруг странно тихое, кроме мягкого дождя и звука его голоса.

— Когда ты сказал мне уйти... ты имел в виду уйти совсем? Эм, нет. Так ты не отделаешься. — Мой голос дрожит. — Ты не можешь притащиться сюда, напиться в стельку и вот так все закончить.

— Тогда подожди, пока буря пройдет. Как хочешь. Я сам уйду, если так проще. — Его глаза дикие, почти светятся в полумраке. — Хэтти, я, мать твою, ухожу!

Его слова пробивают во мне дыру.

Я качаю головой, сражаясь с обжигающими слезами, хотя они уже давят в носу.

— Ты не можешь. Твое наследство...

— Да пошло оно все к черту! Мне больше плевать, женщина. — Он скалит зубы, тяжело дыша. — Это была больная игра деда. Еще одна игра в целой жизни игр. Теперь все кончено. Мне плевать, унаследую я его состояние или одну медную монету. Я закончил.

Впервые за этот вечер мне страшно.

— Что? Нет, — снова говорю я, онемев, все еще качая головой. — Ты не это имеешь в виду. Ты не можешь...

— Не говори мне, что я имею в виду. И не волнуйся. — Его голос смягчается. — Ты все равно получишь свои деньги и свой маленький магазин. Я никого не кидаю. Я не полный мудак.

— Мило, что ты так думаешь, — выплевываю я.

В его глазах вспыхивает удивление.

Но моя злость, моя боль сорвались с цепи.

До этого момента я давила их вниз, потому что решила: Итану нужно какое-то спокойствие, немного времени, чтобы прийти в себя, но это уже слишком.

— Ты серьезно? Сколько ты выпил до того, как прилетел домой? — Я ищу ответ в его глазах.

Они сверкают раздражением, слишком много синих огней, чтобы сосчитать.

— Ты уверена, что хочешь сейчас устроить драку?

— А почему нет? Почему, черт возьми, нет, Итан? Если ты собираешься все закончить по прихоти, потому что злишься на своего деда и не скажешь мне почему?

— Не надо. — Челюсть напряжена, ноздри раздуваются, он сужает глаза. — Не лезь туда.

— Я должна. — Я так зла, что не слышу слов, вылетающих у меня изо рта.

Мои самые большие страхи сбываются. Это все, что я знаю.

Все, из-за чего я нервничала.

Все, во что пыталась поверить как в иррациональное, выходит поиграть.

— Я не знаю, что с тобой случилось, — говорю ему, — но что дает тебе право вымещать это на мне?

— Я предупреждал. Несколько раз сказал тебе уйти.

— А Марго предупреждала меня о тебе. Она сказала, что ты отступаешь в ту секунду, когда все становится настоящим. И, может, я проецирую, но это не дает тебе права смять меня и выбросить, как грязную салфетку.

— Этот разговор окончен. — Он качает головой и идет к двери.

— Нет, не окончен. Итан! — Я спрыгиваю вниз и бегу за ним. — Знаешь, что ты мог сделать сегодня? Мог быть взрослым и поговорить со мной.

Итан распахивает боковую дверь, ведущую на тропу, которая спускается к дождливому пляжу.

Сосны колышутся, сгибаясь под ветром.

Дождь жестоко бьет по мощеной дорожке карающими ударами.

А он просто продолжает идти в этот хаос.

Прочь от меня.

Прочь от нас.

Прочь от необходимости дать мне хоть какое-то объяснение.

— Не обязательно все должно быть так! — кричу я ему вслед. Нет, скорее ору, выталкивая слова так резко, что они царапают горло до саднящей боли.

И я чувствую, как паника твердеет.

Это всегда был тот конец, которого я боялась.

Итан, равнодушно уходящий после того, как втоптал меня в пыль.

— Ты можешь быть лучше этого, огромный идиот! Ты не обязан быть эмоционально недоразвитым пещерным человеком, который отключается и бежит от проблем. Если бы я правда была достаточно хороша для тебя, ты бы это знал. Знал бы!

Слова повисают в воздухе, подвешенные в дожде.

Но я даже не знаю, слышит ли он меня.

Потом еще одна молния раскалывает ночь, и гром перебивает нас.

Я ахаю, когда вижу, как он разворачивается и идет обратно, лицо яростное и слишком близкое. Вода капает с его волос, черных как смоль и тень, а глаза блестят, как вулканический камень.

Я хочу подавиться своими словами, выцарапать их обратно.

Но они уже на свободе, и я знаю: он их услышал.

Дождь промачивает мои волосы, пока я беспомощно жду, несчастно замерзшая посреди лета.

Наша свадьба должна была состояться через несколько недель.

Глупая мысль сейчас, но она сидит в голове, и я не могу ее вытащить.

Этот прекрасный, сложный, невыносимый мужчина уже никогда не женится на мне даже понарошку.

Не тогда, когда он полон решимости уничтожить себя.

— Я, мать твою, не убегаю, — бросает он. — Больше нет. В этом весь смысл.

— Тогда почему мы стоим под дождем?

— Потому что гроза, и мне нужно, чтобы ты вошла внутрь, а ты не входишь.

— И чем это не... — начинаю я, но он обрывает меня, резко взмахнув рукой перед моим лицом.

— Впервые в жизни я живу на своих условиях. Не на чужих. — Его лицо почти смягчается, когда он смотрит на меня сверху вниз, хотя, наверное, это обман света, потому что сейчас в нем нет ничего мягкого.

И снова не будет.

— Ты не поймешь. Не сейчас. Не сегодня. Но однажды поймешь, что я сделал это ради твоего же блага, — говорит он.

Я хочу рассмеяться ему в лицо. Или просто дать пощечину.

Моего блага? Он думает, хоть что-то из этого ради моего блага?