Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

Телефон вибрирует, и я грубо хватаю его.

На этот раз просто сообщение.

Я уже догадываюсь, что это Марго, еще до того, как вижу ее имя.

Почти все остальные заблокированы или игнорируются. Но Марго была так же ошарашена большим откровением, как и я. Она разделяет крошечную часть моей боли, и поэтому я открываю сообщение и читаю.

Живой?

Ты, возможно, самый большой идиот из всех рожденных, но ты все еще мой брат. Позвони мне, чтобы мне не пришлось повторять это снова.

Черт.

Игнорировать сестру — вторая худшая часть этой мрачной изоляции после того, как моя пьяная истерика отправила Хэтти собирать вещи.

Идиот? Нет, это слишком вежливо.

Я — колоссальный, демонический проеб.

Рыкнув, я провожу рукой по лицу и наливаю себе еще.

Арес смотрит на меня своими осуждающими большими карими глазами.

— Что? Хватит на меня так смотреть, — ворчу я. — Хорошие новости: ты еще увидишь Марго. Когда-нибудь. Но она не придет сюда, пока я в таком состоянии. Потерпи, приятель.

Он причмокивает, ворчит и кладет морду на массивные лапы, отворачиваясь от меня.

Хотел бы я так же легко отключить все.

Да, быть здесь лучше, чем жить в доме с призраками, но едва-едва. Хэтти бы это место понравилось.

Старые книги в мягких обложках, выстроившиеся на старой полке в углу.

В основном это дешевые карманные издания восьмидесятых и девяностых. Они заговорили бы с ней, особенно любовные романы с похабными обложками: длинноволосые принцы и женщины в наполовину разорванных платьях.

Даже сухие документальные книги о рыбалке и наблюдении за птицами имеют свое очарование. Их читали столько раз, что переплеты разболтались.

Она, наверное, нашла бы способ их починить, зная ее слабость к старым словам.

«Книги, которые уже любили», называет она их.

Но не только книги она бы обожала.

Ей понравилась бы и тишина. Светлячки, которые выходят ночью танцевать, как крошечные звезды.

Их теперь меньше, чем я помню из детства, но, наверное, та же история везде, не только в Мэне.

И она бы смеялась над тем, как я никогда не могу заставить Ареса подвинуться на кровати: старый пес упрямо занимает мое место каждый раз, когда меня там нет.

У нее было волшебное прикосновение. Эта ленивая груда костей всегда двигалась ради нее.

Жалкое зрелище.

Моя рука сжимается вокруг бокала. Я сопротивляюсь желанию швырнуть его в камин.

Я не привык так скучать по кому-то.

Когда умер дед, это был удар, но еще и естественный.

А после его предательства это не сравнится с тем, как я скучаю по ней.

Это другая боль, она прогрызает путь под кожу, и я не могу ее вырвать.

Она слишком сильно отпечаталась на моей жизни, хотя была ее частью всего несколько месяцев.

И все же разорвать с ней было правильным решением.

Я не мог вынести, что причиню ей боль, пока превращаюсь в берсерка и разбиваю все, что, как мне казалось, я знал, как разъяренный бык.

Хэтти Сейдж не подходит моему разрушенному миру.

Не тому, где я покончил с ролью странной эмоциональной пешки деда.

Ей не нужно болтаться рядом среди обломков.

Никто этого не заслуживает.

Нам обоим нужно, мать его, жить дальше, а мне нужно время одному.

Время понять свою жизнь и что, черт возьми, я хочу с ней делать теперь, когда все, что я думал, что знаю, оказалось ложью.

Держать Хэтти рядом означало бы только отвлекаться.

Горькое напоминание о заблуждениях Леонидаса Блэкторна.

Вздохнув, я снова провожу рукой по волосам и перехожу к маленькому столу.

Ноутбук все еще открыт с последней попытки кое-как собрать хоть какой-то жизнеспособный бизнес-план.

Идеи у меня есть, но самое трудное — отточить их, понять, какие из них могут занять настоящее место на рынке.

У меня открыты вкладки таблиц, о которых я уже не помню, и столько разговоров с ИИ, что боты вполне могли бы беседовать друг с другом.

Не самый разумный способ что-либо обдумывать. Но можно хандрить и напиваться в хлам только до определенного предела.

Мне нужно гребаное будущее, чтобы перерезать якорь прошлого.

Я снова просматриваю варианты, более смелые, те, что увели бы меня в новые места далеко отсюда.

У меня была идея новой платформы, где люди могли бы смотреть видео о здоровье, готовке и благополучии, но этого недостаточно, чтобы строить вокруг целую компанию. Это должен быть побочный проект.

А как насчет рынка элитной аренды?

Тут я начинаю не с нуля. К тому же я видел несколько статей о стремительном успехе братьев Рори и Higher Ends на Среднем Западе.

Они неплохо устроились, пробившись через целую кучу драмы.

Могу ли я сделать нечто похожее на севере штата Нью-Йорк или в Новой Англии?

Нишевые рынки роскошной недвижимости для отдыха есть повсюду.

Пока ничего не проработано, но это искра.

Зародыш идеи, который, может быть, можно подкормить.

Она меня не воодушевляет, но ничто меня не воодушевляло с тех пор, как я думал, что беру на себя Blackthorn Holdings.

Поправка: с тех пор, как я думал, что у меня будет еще шесть месяцев со Страничкой.

После того взрыва она не пыталась со мной связаться.

Я ее, конечно, не виню, учитывая, как выгнал из собственного дома.

Каждый раз, когда Марго пишет мне, я невольно хочу, чтобы это была ее лучшая подруга.

Гребаная глупость.

Я не жалею, что порвал с ней.

Не могу жалеть.

Я не мог держать ее привязанной ни секунды дольше, не говоря уже о том, чтобы приковывать к мужчине, который не отличает верх от низа.

Я заставляю себя выпить воды, чтобы смягчить следующее похмелье, и изо всех сил пытаюсь вытащить из памяти еще что-нибудь о перспективах местной аренды.

Прежде чем я успеваю глубоко уйти в это, в почту падает письмо от юриста.

Человек Дейли.

Кажется, это уже третий раз, когда он шлет тему «СРОЧНО» о статусе проекта лыжного курорта. И мне хочется снова его проигнорировать.

На фоне такой шаткой ситуации в Blackthorn Holdings это особенно раздражает.

В организации есть другие люди, которые могут разобраться с Купером Дейли и его энергией золотистого ретривера.

Лучше установить это как прецедент до того, как я отзову свое право наследовать имущество.

Джеки Уилкс, возможно, впервые в жизни растеряется, когда узнает.

Черт, все растеряются.

Я не могу заставить себя заботиться.

И все же.

Письмо висит там, первые строки обвиняют меня в том, что