Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

На случай, если это все-таки он, я прячу истощенную коробку салфеток на столе и сгребаю все использованные в мусор.

Незачем ему видеть, что я плакала из-за него.

Но когда я отвечаю по домофону, это не Итан.

Я знала, что не будет, но сердце все равно проваливается сквозь пол.

Мама появляется через секунду после того, как я впускаю ее.

— Привет, Хэтти, — говорит она у моей двери, держа маленькую белую коробку. — Я подумала, тебе это может понравиться.

Я заглядываю через пластиковое окошко на пирог внутри.

...я проснулась в зеркальной вселенной?

Потому что моя мать, фанатка здоровья, принесла мне черничный пирог.

Не ужасный киш из яичных белков, в котором может быть запечено несколько ягод черники под кучами шпината.

Не черничный смузи, который выглядит мелово-коричневым из-за протеинового порошка.

Не какое-нибудь низкокалорийное «черничное» мороженое, которое на самом деле просто комок замороженных кокосовых сливок со вкусом измельченной черничной кожицы.

Настоящий, господи прости, пирог с сахаром.

— Мам, ты в порядке? — каркаю я, звуча такой же разбитой, какой себя чувствую.

— Да, дорогая. Можно войти? — спрашивает она.

Я отступаю в сторону, впуская ее в квартиру с подношением.

Она морщит нос, увидев помещение, а я принюхиваюсь, пытаясь вспомнить, когда в последний раз принимала душ.

На работе никто не намекал, что от меня пахнет, но я теряю счет времени.

С другой стороны, на работе никто не смотрел мне прямо в глаза с тех пор, как разошлась новость, что мы с Итаном расстались.

Правда разрушительно.

Вот что происходит в таком маленьком городе, как Портленд, со знаменитостями, которых можно пересчитать по пальцам одной руки.

Фиктивные отношения превратились в очень настоящий разрыв, и это уже известно всем.

Без сомнений, сплетнические аккаунты пишут в Twitter всевозможные ужасные слухи.

Наверное, говорят, что Итан понял: он может найти лучше.

Может, он уже встретил кого-то другого.

От этой мысли сердце сжимается, словно кулак выдавливает из него кровь.

Мама несет пирог на кухню, а я плетусь за ней, как потерянный щенок.

— Почему бы нам не открыть окна? Здесь так душно. — Она снимает сумку-тоут и ставит ее на стол.

Меня потрясает не ее тон, а пирог, который снова выбивает меня из колеи, когда я замечаю на нем этикетку местной, настоящей пекарни.

— Мам... — Я останавливаюсь, не зная, как продолжить.

Интересно, выпила бы она сегодня со мной?

— Что происходит? — спрашиваю я, пока она ходит, открывает окна, потом роется в моих ящиках, находит зажигалку и поджигает старую свечу с ванильным ароматом на моем бюро.

Да, у меня есть бюро.

Я купила его спонтанно на антикварной распродаже несколько лет назад.

Оно показалось мне вещью, которая могла бы быть у Джейн Остин. Тогда я еще могла притворяться, что я Джейн, обновленная для двадцать первого века.

Но Джейн Остин не выбил из колеи фиктивный разрыв. Она сама была той, кто разбивал.

Теперь мое бюро завалено счетами, книгами с выпадающими страницами и сломанными корешками, которые я когда-нибудь починю, и всеми перьевыми ручками и старыми перьями, которые друзья покупают мне, потому что знают: я люблю историческую прозу и старые вещи.

И, как выясняется, старой свечой.

Когда она приносит ее обратно, пахнет горящей пылью, хотя должно пахнуть ванилью. Под запахом гари есть резкая сладость.

— Вот, — говорит мама. — Так лучше.

— Что ты здесь делаешь? — снова спрашиваю я.

Она машет мне, приглашая сесть за стойку.

— Я услышала про вас с Итаном, — сочувственно говорит она.

Ну, это было неизбежно.

То, что я знала, что это произойдет, не делает легче.

— Слушай, если ты пришла перечислить все способы, которыми я должна была вести себя иначе, чтобы удержать его, я не хочу это слышать, — говорю я. — Не сейчас. Может, никогда. Я знаю, ты разочарована, но...

— Хэтти, — говорит она, беря мои руки в свои. — Хэтти, милая, я бы никогда такого не сказала.

— Разве ты не говорила это про Джейка? — спрашиваю я. — Знаешь... что я должна была стать для него лучше, чтобы он остался?

Она выглядит потрясенной.

— Я такое говорила? Когда?

— Ты повторила это раньше этим летом. Когда говорила мне не испортить все с Итаном. Ну, вот и результат.

О, слезы наступают горячей волной.

Я крепко сжимаю губы, чтобы жжение остановилось в носу и не добралось до глаз.

— Ох, милая. — Это все, что она говорит, но делает самую немаминую вещь, какую только можно представить.

Она шагает вперед и обнимает меня.

От нее пахнет Chanel и моим детством.

Последний раз, когда я помню, как она вот так меня обнимала, я была подростком, старшие классы.

Я не получила оценку по английскому, которую хотела, за сочинение о Хемингуэе. Может, его мужественный, обрубленный стиль просто не отозвался во мне, но еще я писала его больной, и мои вполсилы приложенные старания принесли мне C+.

Полная катастрофа.

Особенно тогда, когда единственными людьми, которым я поклонялась, были авторы. Я решила, что мне нужна хорошая оценка по английскому, чтобы быть как они.

И мой личный бренд был «ботанка».

Именно такой меня знали, маленькая ниша, которую я вырезала себе в школе.

Внезапно я почувствовала себя самозванкой.

Будто подвела не только себя, но и всех вокруг.

Но вместо того чтобы злиться и говорить, что мне надо было больше учиться или быть внимательнее на экзамене, мама просто обняла меня, гладила по волосам и сказала, что есть вещи важнее оценок.

Потом она выпрямилась и заплела мне волосы.

Мы смотрели фильм с Одри Хепберн и ели попкорн. На миг в мире все было правильно.

Сейчас я взрослая.

Мои проблемы нельзя исправить большим объятием и вечерним фильмом, но, задерживаясь в ее руках, я испытываю то же детское ощущение.

Если она просто подержит меня чуть дольше, может, сердечная боль пройдет.

Может, я буду в порядке.

Это достаточно соблазнительно, чтобы держаться, чтобы растянуть это объятие.

Глаза жжет, и я знаю, что уже не сдержу приглушенных рыданий.

Будто она чувствует надвигающуюся бурю, покачивает меня из стороны в сторону.

— Я знаю, малышка, — шепчет она, как делала, когда я была еще младше, совсем ребенком. Когда я сдирала коленку, а ей приходилось промывать ссадину и заклеивать ее.

Спирт был самым ужасным.

Тогда я плакала, не стесняясь, никогда не чувствуя, что должна прятать от нее эмоции, как блестящие камушки от сороки.

Она качала меня тогда точно так же, как сейчас, говоря, что знает.

Называя меня своей малышкой.

Господи, я ведь забыла это.

Чем старше я становилась,