Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

— Да, — печально соглашаюсь я.

— Так что давай просто съедим пирог и на несколько минут забудем его дурацкое лживое лицо. И я хочу, чтобы ты запомнила: спасать мужчину от самого себя — никогда не твоя обязанность. Ты предложила помощь, а он все равно ушел, правда?

В ее голосе старая обида. Все, что случилось между ней и папой, бурлит сквозь годы затвердевшей боли.

Я слабо улыбаюсь и вгрызаюсь в пирог. Он такой свежий и вкусный, что отвлекает меня примерно на пять секунд.

— Все не совсем так просто, мам. Итан... он был потрясен до основания. Узнал, что вся его семья ему лгала.

— Ну, я мало знаю об этой драме, но то, как он с ними справляется, — его выбор, — твердо говорит она. — Нельзя отрицать, что он измученная душа. Возможно, не по своей вине. Но тебя не должны тащить за его поездом страданий. Я горжусь, что у тебя есть стержень, Хэтти. Это урок, который я усвоила слишком поздно.

— Ох, мам.

Мы тихо набиваем рты черничным раем.

Я не решаюсь сказать ей, что позволила бы Итану протащить меня через сотню миль абсолютного ужаса, если бы это означало, что он извинится.

Если бы это взломало хранилище вокруг его поврежденного черного сердца и показало мне, что он что-то ко мне чувствует.

Если ему придется страдать и переворачивать свою жизнь, я бы лучше делала это вместе с ним, прямо рядом.

Но нет смысла выдавать детские фантазии.

Я, может, и много мечтаю, но уже слишком взрослая, чтобы верить в мечты наяву.

Это настоящая жизнь, не любовный роман.

Итан не вернется на белом коне, чтобы броситься к моим ногам и выплеснуть свое слюнявое, тайно помешанное на мне сердце.

Хотя я не против, что мама странно добрая и поддерживающая. И не против смотреть, как она поглощает черничный пирог, словно житель пустыни, месяцами не видевший ни капли воды.

Думаю, годы сурового отказа от сахара и мерзотного капустного сока наконец настигли ее.

И да, она купила его, а не испекла, но он явно из настоящей пекарни.

Ради этого стоит позволить себе этот момент матери и дочери.

Несмотря на разбитое сердце, которое гремит у меня в ребрах, я улыбаюсь.

Если мой разрыв с Итаном чинит отношения с мамой, это хоть что-то.

— Никогда не соглашайся меньше чем на того, кто будет обращаться с тобой правильно. Ты заслуживаешь мужчину, который будет любить тебя и останется рядом через что угодно, как бы ужасно ни было, — мудро говорит мама. — Даже если ты не бегаешь марафоны или... или не хочешь, чтобы он навешивал на тебя свои снобские миллиардерские денежные проблемы. — Последнюю часть она произносит со здоровой долей горечи.

Очевидно, она жалеет, что я не стану женой миллиардера.

Нас таких двое.

— Спасибо, что пришла сегодня, — говорю я. — Правда.

— Ох, милая. — Она тянется ко мне, и я беру ее руку, чувствуя, как она сжимает мою. — Я знаю, что не всегда хорошо с этим справлялась. У меня не всегда была самая ясная голова... Но я всегда любила тебя. Я просто хочу лучшего и хочу видеть тебя счастливой.

— Я знаю, мам. Просто... мое лучшее не всегда совпадает с твоим.

— И мне следовало понять это раньше, сладкая девочка. Спасибо за проверку реальностью.

Все идет слишком хорошо.

Я киваю и дарю ей слабую улыбку.

Ее любовь укрепляет меня так, как я не захотела бы признавать еще несколько недель назад. Наверное, каждая девочка где-то глубоко просто хочет, чтобы мать любила и принимала ее.

Сложнее — принять ее совет.

Может, она права и я заслуживаю лучшего, но если так, почему Итан, который видел меня всю, этого не понял?

Почему он не смог захотеть меня в самый важный момент?

Почему не остался и не боролся?

И почему я не могу выбросить его чертово лицо из головы?

— Хочешь посмотреть «Завтрак у Тиффани»? — бодро предлагает мама. Это ее любимый фильм с Хепберн, и он возвращает меня в детство.

Одри Хепберн не починит мою жизнь. Особенно когда я думаю, что мама, пока я росла, хотела, чтобы я была больше похожа на нее, включая нездоровую голливудскую худобу. Но я принимаю предложение и встаю, чтобы принести нам еще пирога, прежде чем мы перегруппируемся на диване.

Она не комментирует ни стопки книг, ни вторую порцию. Не говорит мне все способы, которыми я могла бы справляться лучше или здоровее.

Она просто раскрывает руку, чтобы я прижалась к ее боку, берет пульт и включает телевизор.

Когда-нибудь я могла бы представить, что это станет новой нормой, и это прекрасно.

Я просто не знаю, когда перестану так яростно скучать по Итану, хотя все наши отношения были иллюзией.

Он никогда не вернется, чтобы хоть что-то спасти.

Чем раньше я к этому привыкну, тем лучше.

24

ВЕСЬ Я (ИТАН)

— Так ты жив, — говорит Марго.

Я моргаю на нее, пытаясь стереть сон из мозга.

Когда среди ночи услышал стук в дверь, не стал слишком задумываться, кто это может быть.

Заблудившийся турист или просто ветер стучит разросшейся веткой о стену хижины.

Никто не знает, что я здесь.

Моя чертова любопытная сестра уж точно не должна.

Теперь я смотрю на нее хмуро, а она смотрит прямо в ответ, светлые волосы собраны в неряшливый пучок, руки уперты в бока.

Ее поза власти, а значит, меня ждет адская лекция.

Челюсть сжимается. Я не освобождаю проход.

— Марго, два часа ночи. Какого черта тебе нужно?

— О, ничего. Просто мне надоело ждать, пока ты выползешь из своей маленькой норы. — Ее улыбка вся из ножей. — Плюс ты не отвечал на сообщения, так что кто-то должен был проверить, жив ли ты. Лучше я, чем копы, верно? Можно войти?

— Ради всего святого, как ты меня нашла? — бормочу я, открывая дверь ровно настолько, чтобы она могла протиснуться мимо.

Она громко принюхивается, оглядываясь.

Для хижины здесь достаточно мило, но я торчу тут достаточно долго, чтобы устроить бардак: дешевые стаканчики лапши быстрого приготовления вываливаются из мусорки, повсюду пивные банки. На кухонной стойке выстроился позорный ряд пустых бутылок из-под виски.

Я собирался прибраться раз десять, но это непросто, когда снова превратился в обиженного семнадцатилетнего. Уверен, я заслуживаю ее осуждающего убийственного взгляда.

— Я не хочу, чтобы ты была здесь, — рычу я. — Была причина, почему я тебе не писал.

— Знаю. У тебя плотный график: хандрить. — Она вздыхает. —