Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

Половое созревание пришло поздно, и телосложение у нее было не такое, как у меня.

Сомневаюсь, что у нее когда-либо были мои проблемы с уверенностью в себе.

Но когда я была ребенком...

О, как я по этому скучаю.

И я скучала по своей более мягкой, любящей, не осуждающей маме.

— Я знаю, — снова шепчет она, одной рукой гладя меня по волосам. — Выпусти все, все хорошо.

—...все знают? — бормочу я ей в плечо.

— Не переживай сейчас об этом, — мягко говорит она.

Это «да».

Вместо того чтобы выплакать глаза, я отстраняюсь, прежде чем слезы ударяют в полную силу.

Как бы я ни скучала по тому, чтобы меня снова утешали как маленькую девочку, между нами произошло слишком многое.

Это не может быть таким утешительным, как она, наверное, хочет. Но она касается моего лица кончиками ухоженных пальцев.

— Ты похудела, — шепчет она.

— Восхитительно. Может, мне стоит почаще давать сердцу избивать себя в кашу, — бросаю я.

— О нет, милая. Это не комплимент. — Ее брови сходятся, а уголки тщательно очерченных губ опускаются. — Слушай, Хэтти, я знаю, что раньше переживала из-за твоего веса, но морить себя голодом из-за несчастья — никогда не хорошо.

Моя челюсть падает так, будто я готова проглотить колибри.

— Тебе нужно немного поднять настроение, — шепчет она, открывая коробку с черничным пирогом и находя нож в ящике, чтобы отрезать два больших куска. — Если кто-то и заслужил это, то ты.

Я обмякаю на стуле.

Челюсть все еще отвисла.

Все уродливые слезы, которые я отталкивала, возвращаются с местью.

Боже, если бы она пришла ко мне с одним из своих елейных замечаний, я была бы готова.

Я была бы защищена.

Но у моего сердца сейчас нет щита.

Мы столько лет препирались из-за внешности и здоровья, что это почти стало второй натурой.

Теперь одним добрым жестом она превратила меня в кучу болезненного щебня. Я не знаю, как с этим справляться.

Лицо сминается.

— Это никогда не было настоящим, — стону я, когда она снова обнимает меня. На этот раз это больше похоже на объятие старой подруги, по которой я скучала целую вечность. — То, что было у меня с Итаном, это... это было фальшивкой, мам.

Она качает головой, глядя на меня.

— Не понимаю, милая. Это настолько настоящее, насколько я вообще видела. Ни один твой парень никогда не расстраивал тебя так.

Спасибо, что ткнула носом.

Но она права.

Я не знаю, как объяснить, почему это не должно болеть сильнее крошечного укола иглы.

Да, он ускорил график расставания, но это всегда было частью плана.

— Я не знаю всей истории, — говорит мама, водя кругами по моей спине, — но знаю, что Итан — тревожный молодой человек. О том, что он годами борется со своими демонами, говорили достаточно. Он всегда был слишком сложен для тебя.

Он был. Но и не был.

Все так запутанно.

Итан все порвал, потому что не мог справиться с тем, что он не тот, кем себя считал.

Марго посвятила меня во все кровавые подробности в ту минуту, когда услышала о разрыве, после того как десять минут подряд бушевала, проклиная своего «безмозглого эго-монстра брата».

Я просто слушала, потому что это было лучше, чем пытаться говорить поверх ледяного шара, застрявшего в горле.

Она нетерпеливо объяснила все, что знала: как он злится на родителей и Леонидаса за то, что те скрыли от него правду.

И теперь у него большой кризис личности, как раз когда он начал собирать свою жизнь в кучу.

Мне его жаль.

Правда жаль, и я бы сочувствовала сильнее, если бы он не ответил тактикой выжженной земли и не изгнал меня из своего существования.

В одну минуту он говорит, что не доверяет мне, все потому, что я позволила привычным сомнениям взять верх и спросила Марго о его прошлом в свиданиях.

В следующую он так хочет, чтобы я убралась из его дома, что рискует получить прямой удар молнии.

Я это ненавижу.

Ненавижу, что могла бы помочь ему, если бы он позволил.

Но ничто не сравнится с тем, как я ненавижу, что он не дал мне шанса.

И теперь я снова возвращаюсь к своим кислотным фантазиям, представляя, как быстро он растворился бы вместе со своей злостью, сожалениями и аллергией на любовь.

Не должно иметь значения, кто он и что у него в ДНК.

Если бы он любил меня, он бы сдержал злость.

Он бы остался.

И все же в своей искривленной маленькой кислотной мечте я всегда пытаюсь вытащить его до того, как кончики его ботинок расплавятся.

Я всегда принимаю его обратно, а он смотрит на меня взглядом побитого щенка, прежде чем шепнуть: «Хэтти, ты была права. Прости, и я люблю тебя».

Ага.

Самоуважения в моем баке не осталось.

Не помогает и то, что мама ошибается.

До того как все это встало между нами, он был моим идеальным мужчиной. И все еще мог бы им быть, даже после всего, если бы просто поговорил со мной.

Если бы он действительно хотел меня, именно это он бы сделал... верно?

Странная боль, такая, что медленно снимает с меня кожу.

Острая и тупая одновременно.

Она быстро пронзает, а потом сменяется болью рубцовой ткани.

Снова и снова.

Прошли дни. Думаю, больше недели.

Говорят, время лечит все, но я не знаю, смогу ли когда-нибудь его пережить. Как бы сильно ни хотела.

— Не знаю, что происходит с Итаном, — мягко говорит мама. — Но, говорят, он исчез и бросил компанию. Можно с уверенностью сказать, что его проблемы куда глубже всего, что случилось с тобой.

Но меня оказалось недостаточно.

Я была просто еще одной проблемой, с которой он не справился. Еще одной ложью, от которой ему пришлось бежать.

Это непрошеная мысль, которую я не могу изгнать.

— Мне не стоило вести себя так, будто я его заслужила, — шепчу я. — Даже если это было понарошку.

— Что? Нет! Хэтти, прекрати немедленно. — Тон мамы становится резче. — Послушай меня: ты умная, смешная, великолепная, щедрая девушка. Ты заслуживаешь куда лучшего, чем дерьмовая птица, которая не может отличить верх от низа.

— Мам! — Я наполовину смеюсь. — Я думала, он тебе нравился?

— Нравился. Очевидно, я думала, что он лучше, чем есть на самом деле, дорогая. А теперь ешь. — Мама протягивает мне вилку, указывая на пирог в моей тарелке. — Когда я впервые узнала о вас, подумала, что он хорошая партия. Деньги