Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу

Сердце ползет к горлу, адреналин гонит страх по венам.

Дыхание перехватывает.

Вскоре я уже шарю по телефону, убеждаясь, что номер 911 под рукой, на всякий случай, когда в дверном проеме появляется силуэт.

И тут молния разрывает небо, освещая его вспышкой.

Крик застревает у меня в горле.

Но это не чужак.

Эту фигуру я узнаю где угодно.

Широкие плечи, вздыбленные мышцы, то, как он держит руки по бокам, будто в любую секунду готов подраться с горным львом.

— Итан? — Мой голос густой от сна. — Это ты?

Он ничего не говорит, просто разворачивается и идет по коридору.

Сглотнув, я оборачиваю плед вокруг плеч и следую за ним, чувствуя, что стало прохладнее, а на мне ничего, кроме крошечной пижамы.

Он не должен был возвращаться сегодня вечером.

В голове начинают вспыхивать странные сценарии.

Он здесь, чтобы извиниться, но это бессмысленно, потому что он бы что-нибудь сказал.

Значит, что-то не так. Но что?

Другой причины, почему он вернулся так скоро, нет.

Разве что что-то неожиданное случилось в Blackthorn Holdings?

Но и это не совсем сходится. Портлендский офис маленький. Если бы возникла серьезная проблема, он, скорее всего, засел бы в Нью-Йорке и бился там.

Я нахожу его в баре внизу: он опрокидывает стакан бурбона и через секунду наливает себе еще.

Он не поднимает взгляда, когда я останавливаюсь в нескольких футах от него.

— Итан? — Я тянусь к бутылке, но он ревниво оттаскивает ее назад. — Что происходит?

— Возвращайся в постель, Хэтти. Все нормально.

Он видит, что я была не в постели.

Конечно, он знает, что я плохо сплю, и, может быть, я не в настроении просто лечь и отпустить это.

— Не нормально. Ты вернулся раньше и пьешь как не в себя, так что в чем дело? — Я стараюсь говорить спокойно.

Внутри мне хочется кричать и трясти его. Хочу, чтобы он снова стал тем мужчиной, каким был, когда мы были вместе, до того как он разорвал меня на куски во французском ресторане.

Он не отвечает.

Просто наливает еще несколько пальцев и выпивает залпом.

Господи.

По моим подсчетам, это уже третий или, может, четвертый бокал за столько же минут.

— Мне нужно побыть одному. Уходи, — говорит он.

— Только после того, как скажешь, что происходит.

В его глазах вспыхивает сырая злость, и меня пробирает до костей, потому что я никогда раньше не видела такого взгляда. Даже когда мы ссорились в ресторане.

— У тебя уши еще на месте? Я сказал: оставь меня, мать твою, в покое, Страничка. — Он выговаривает каждое слово медленно и жестоко.

— Не матерись на меня. — Я снова пытаюсь выхватить бутылку и все-таки вытаскиваю ее из его ослабевшей хватки. — Я не оставлю тебя в таком состоянии и никуда не уйду, пока ты не скажешь, что заставляет тебя вести себя как психа.

— Ты испытываешь удачу.

— Тогда скажи мне!

Его глаза темные и опасные, затуманенные алкоголем, который заливает его организм.

Понадобится секунда, прежде чем он ударит по крови в полную силу, но, кажется, он уже это чувствует.

Старая Хэтти внутри меня сжимается, видя его таким. Но я не собираюсь так легко от него отказываться, поэтому прижимаю бутылку к груди.

— Не делай этого. — Мой голос дрожит, но я отказываюсь позволить этому остановить меня. — Не позволяй злости победить.

— Твоя мама научила тебя этой фразе? Похоже на нее. — Он громко фыркает.

— Не приплетай сюда мою маму.

— Тогда не читай мне лекции. — Его синие глаза становятся острее. — Что ты вообще знаешь о том, как с чем-то справляться?

— Работа в книжном магазине делает тебя довольно устойчивой к гигантским мудакам. А ты сейчас именно таким и являешься.

Он хватает бутылку, вырывая ее у меня из рук.

Но мы оба неловко дергаемся, и она падает на пол.

Хотя я знаю, что это невозможно, кажется, будто время останавливается, пока я смотрю, как она летит вниз, ожидая неизбежного беспорядка.

Конечно, она разбивается.

Бурбон разливается повсюду, разбрызгивается по полу.

Осколок стекла задевает мой палец на ноге, и я отскакиваю.

— Черт!

Он смотрит на беспорядок, ошеломленный, брови сведены, рот сжат в плоскую жесткую линию.

— Блядь, — бормочет он.

— Мы уберем, — говорю я.

— Ради всего святого, Хэтти, перестань пытаться все исправить. Я сам. Возвращайся в кровать, или на диван, или где ты там, черт возьми, спишь.

Точно не в твоей кровати, кисло думаю я.

Прикусив комментарий, я хватаю полотенца из бара и бросаю их на пол, начиная собирать осколки стекла.

— Все нормально, — говорю я, хотя не знаю, ему или себе. — Все нормально. Мы сейчас быстро уберем.

— Ты не слушаешь. И ты босиком. — Итан холодно смотрит на меня, поднимает и сажает на стойку, удерживая мои ноги подальше от пола. — Сиди и не двигайся.

Прежде чем я успеваю возразить, он снова наклоняется, подбирает стекло и складывает его в маленькую пустую жестянку.

Когда он выпрямляется, мы молчим, глядя на бумажные полотенца, впитывающие коричневую жидкость.

Ступни у меня влажные. Кажется, на ноге распускается синяк или маленький порез.

И это не ощущается и на долю так плохо, как мое сердце.

— Итан, — шепчу я. — Я знаю, в последнее время нам было тяжело. Мы делали ошибки, и... и я уверена, тебе больно. Но что бы это ни было, это нездорово.

Он смотрит на меня и резко смеется, вытаскивая еще одну неоткрытую бутылку, чтобы продолжить свою последовательность самоуничтожения.

Сердце падает.

— Итан...

— Хэтти, хватит. — Его руки дрожат, когда он наливает себе очередной бокал.

— Нет. Мне нужно знать, что происходит. Почему ты вернулся? И почему, черт возьми, пытаешься себя отравить?

Молния пронзает небо, и через секунду разрывается гром.

Итан молчит, грудь поднимается и опускается, будто он только что закончил долгий бег.

— Ты не поймешь. Не сможешь, — наконец отвечает он, окончательно, как дверь, захлопнутая у меня перед лицом. Снова. — Ты всегда знала, кто ты. Женщина, которой досталась жизнь, где большая часть драмы заперта на гребаных страницах, где ей и место.

До сих пор, хочу сказать я. До тебя.

— Я люблю драму, — шепчу я. — Скучно жить жизнью, где все действие только в книгах.

Итан, кажется, не слышит меня, проводит рукой по волосам в таком отчаянном жесте, что у меня переворачивается живот и сжимается сердце.

— Прости. До черта жаль, что я позволил этому лживому старому козлу впрыснуть в твою жизнь больше драмы, чем тебе было нужно.

Что?

Сердце колотится, ударяет по ребрам и посылает дрожь в пальцы.

— О чем