Рецепт из прошлого. Кровь и Роза - Вивьен Ламур

Зажмурился. Помолчал. Секунда, другая, третья. Я затаила дыхание. Потом он кивнул и сказал так тихо, чтобы слышала только я:

— Нежнее. Бархатистый.

Сердце пропустило удар.

Позвали барина. Пётр Алексеевич вошёл на кухню, и все замерли. Он взял ложку, хлебнул из классического котла. Нахмурился, поморщился и отложил ложку обратно с лёгким стуком.

Потом попробовал мой вариант.

Лицо его разгладилось. Барин причмокнул, повертел ложку в руке, зачерпнул ещё раз. Прожевал. Улыбнулся. Едва, но искренне.

— Ну, Жан, второй – это то, что надо. Прямо дух спартанский, но с нашей русской душой. А первый так… для смельчаков.

И добавил, усмехнувшись:

— Теперь я понимаю, почему спартанцы не боялись смерти: после такой похлёбки она не кажется страшной.

Жан поклонился. Принял похвалу как должное. Вся заслуга отошла ему. Но перед тем как отвернуться, бросил быстрый взгляд на меня. Не сказал «спасибо». Не улыбнулся. Только кивнул. Коротко, почти незаметно.

Этого кивка хватило, чтобы понять: он запомнил. И оценил.

Вечером, когда кухня опустела, я сидела у печи, глядя на догорающие угли. В голове прокручивала каждый шаг: маринад, томление, вливание крови, постоянное помешивание. Запомнила всё. До последней секунды. Теперь у меня в арсенале два старинных рецепта: нежное «птичье молоко» и дерзкий спартанский суп.

Марфа, проходя мимо, шепнула, склонившись к самому уху:

— Ну ты, девка, даёшь. Смотри, Жан на тебя внимание обратил.

Улыбнулась про себя. Если я отсюда выберусь, у меня будет чем удивить жюри на «Битве вкусов». И утереть нос Казанцеву. Чёрный суп по рецепту XVIII века. Такого там точно никто не ждёт.

А если не выберусь…

Нет. Об этом лучше не думать.

Глава 8. Ледяная вода

Глава 8. Ледяная вода

Дни потянулись однообразной чередой. Подъём затемно, толчок в плечо, окрик Марфы. И снова метла, тряпка, холодная вода из колодца, которой ополаскивали лицо поутру и ею же мыли полы.

Те же грязные доски столов, ухват у печи, чугунки, что вчера. И завтра будет то же самое, и послезавтра. Я перестала считать дни. Они сливались в один бесконечный серый ком. Восемнадцатый век не отпускал. И, кажется, не собирался отпускать никогда.

Тело привыкло к раннему подъёму, к тяжёлой работе, к жёстким нарам, где спали вповалку. Спина ныла, пальцы вечно мёрзли, поясницу ломило после каждого ведра с водой. Внутри нарастало глухое раздражение.

Но я все же изловчилась приводить себя в порядок и следить за гигиеной. Наливала теплую воду в глиняную плошку, мочила тряпицу. Тёрла лицо, шею и тело, пока никто не видел. О сколь-нибудь чистой одежде не могло быть и речи: сарафан пропитался дымом, подол был заскорузлым от грязных брызг. Приходилось его застирывать прямо в ведре и высушивать на себе, стоя у печи. Переодеться было не во что.

Хорошо хоть Жан, проходя мимо, глянул на меня и буркнул про то, что работница должна быть опрятнее. Марфа тут же сунула мне какой-то застиранный передник и велела менять каждый день. Передник. Но не сарафан.

И так каждый день.

Но однажды, вернувшись с дровами, я замерла у порога. Жан стоял у печи и делал то, чего я никак не ожидала. Он взбивал белки.

Я спряталась за дверью, чтобы не выдать себя, и смотрела. Он делал всё в точности, как я тогда: смешивал кислое молоко с мукой, добавлял сахар, а потом осторожно, лопаткой, вмешивал взбитую пену. Форму смазал маслом, вылил тесто и поставил в печь.

Через некоторое время он достал румяный, высокий бисквит: такой же, как мой. Перевернул на доску, дал остыть, нарезал тонкими ломтями и уложил на блюдо.

Я не выдержала, сделала вид, что только что вошла.

— Мсье, это...

Он глянул на меня, усмехнулся краем рта:

— Барыня просила что-то лёгкое. Неплохо получилось… для первого раза.

У меня отлегло от сердца. Он не только запомнил, но и повторил. Значит, мой рецепт пригодился. И не для работников. Для самой барыни.

Я улыбнулась про себя и пошла дальше по своим делам.

Быстро резала, убирала, подносила дрова. Но меня по-прежнему не называли по имени: «Эй, ты!», «Девка!», «Куда прёшь?». Марфа иногда величала Ульяной, но только когда хотела что-то прикрикнуть или когда была в хорошем расположении духа, что случалось редко.

Жан, после того как я помогла ему с чёрным супом, стал замечать чаще. Кидал короткие поручения, иногда просто молча кивал, когда я оказывалась рядом. Но обращался всё так же сухо: «Подай то», «Принеси это». Не больше, чем к любой другой работнице.

А я смотрела на его руки, запоминала движения, впитывала каждую деталь. Днём работала, ночью прокручивала в голове рецепты. Запомнила всё. До последней щепотки, до последней секунды на водяной бане.

И что с того?

Зачем мне эти знания здесь, если я никогда отсюда не выберусь? Если мой мир остался где-то там, за невидимой стеной, а я навсегда застряла в этой чужой, холодной, грязной усадьбе?

В какой-то вечер, лёжа на нарах и глядя в чёрный потолок, я впервые подумала: а может, я и правда умерла? Упала на тропинке, ударилась головой и всё. А этот мир лишь преддверие чего-то другого. Или просто наказание за что-то, чего я не понимаю. За неблагодарность? За то, что гналась за новизной и забыла о простом вкусе?

Тоска подкатывала к горлу всякий раз, когда я вспоминала свою квартиру, свою кухню, свой любимый нож, который лежал на привычном месте. Интернет с миллионом рецептов. Ворчливого Казанцева. Дурацкое шоу, которое казалось важным, а теперь не имело никакого смысла.

Но жалеть себя было некогда. Марфа окликала к печи, девки требовали помощи с тестом, Митька то и дело подбегал с каким-нибудь вопросом.

Митька.

Он в последние дни крутился рядом особенно часто. То принесёт кружку с водой, то подвинет табуретку, пока Марфа не видит. Я отвечала короткой улыбкой, но разговоров избегала. Лишние вопросы ни к чему. Он, кажется, привык ко мне. И единственный, кто называл меня «тётя Уля», забегая на кухню то с дровами, то с мясом из погреба.

На исходе какого-то дня, я уже сбилась со счёта, Марфа окликнула меня уже после обеда:

— Ты, ступай на реку. Митька там рыбачит. Поможешь ему. Тащи улов, да поживее. Барин к ужину свежей рыбы захотел.

Я вздохнула. На улице мороз, ветер щиплет щёки. Но перечить не стала. Бесполезно.

Накинула рваный тулуп, который выдали вместо шубы, и вышла во двор. Снег скрипел под ногами,