Рецепт из прошлого. Кровь и Роза - Вивьен Ламур

Митька уже был на льду. Он стоял у самой кромки, возле лунки. Вокруг валялись его нехитрые снасти: самодельные удочки из лещины, пешня для льда, берестяной короб с наживкой.

— Тётя Уля! — закричал он, увидев меня. — Гляди, сколько наловил!

Он подбежал к ведру, доверху наполненному рыбой. Я наклонилась, разглядывая улов. Чешуя поблёскивала на солнце, переливалась серебром и зеленцой, уже схваченная морозом. Там была плотва, несколько полосатых окуней с торчащими колючими плавниками и даже одна небольшая зубастая щука с тёмной спинкой.

— Окунь вон, полосатый, — Митька тыкал пальцем в рыбу, — он ершистый, зато уха из него наваристая. Плотва серебристая, она на мотыля идёт. А это щука. Папка сказал, завтра из неё котлеты наколотим.

Я смотрела на рыбу, и где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое. Настоящая, живая еда. Не упаковка в супермаркете, не замороженные брикеты, а то, что только что плавало подо льдом и само попало на крючок.

— Наловчился ты, Мить, — сказала я, не скрывая удивления.

— А то! — он улыбнулся, щербатым ртом сверкнул. — Папка научил. Зимой у камыша хорошо ловится, на мели. Окунь, плотва. Налим ещё бывает. Но сегодня только эта.

— И то хорошо, — я присела на корточки, перебирая улов. — Барин доволен будет.

Митька довольно засопел, потом схватил удочку:

— Пойду проверю ещё пару лунок. Там, дальше, лещ должен брать.

Он отошёл шагов на десять, остановился возле старой полыньи, уже затянутой тонким льдом. Наклонился, всматриваясь в чёрную воду.

— Осторожнее! — крикнула я.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Я тут каждый день...

Не успел договорить.

Лёд треснул под ним с хрустом, похожим на выстрел. Митька охнул, взмахнул руками и в один миг исчез в чёрной полынье, оставив на поверхности только шапку и торчащую из воды удочку.

— Митька! — закричала я, бросив ведро.

Ноги сами понесли к полынье. Лёд трещал под подошвами, но я не думала. Упала на живот, проползла несколько метров, раздирая локти и подбородок в кровь. Ледяная крошка царапала лицо, ветер выл в ушах, но я видела только чёрную воду и бьющуюся в ней фигурку.

Митька вынырнул, захлебнулся, закричал тонко и тут же ушёл снова.

— Руку давай! — заорала я, сунув ладонь в ледяную жижу.

Пальцы сомкнулись на его запястье. Тяжесть намокшей одежды тянула вниз, мальчишка молотил другой рукой, цепляясь за лёд, но край крошился, отламывался под его весом.

— Не дёргайся! — крикнула я. — Спокойно!

Я ухватилась обеими руками, рванула что было сил и вытащила его на лёд. Митька кашлял, отплёвывался. Весь мокрый, трясущийся. Лицо белое, глаза дикие.

— Ползи к берегу! Быстро! — скомандовала я. — Не вставай. Ползи!

Он пополз, а я попробовала повернуться. И в этот момент лёд подо мной треснул. Я провалилась в чёрную, ледяную воду с головой.

Холод ударил, как током. Сразу, без передышки. Одежда намокла мгновенно, потяжелела, облепила тело, потянула вниз. Я рванулась вверх, ударилась головой о лёд. Не нашла полынью.

Лёгкие горели. Воздуха не хватало. Пальцы разжались, не в силах за что-то уцепиться.

Ногу свело судорогой. Острая, режущая боль взметнулась от икры до бедра, скрутила мышцу в тугой узел. Я не могла пошевелиться, только болталась в этой чёрной мути, как тряпичная кукла.

Мысль, холодная, как эта вода: «Вот и всё».

Митька? Выбрался ли он?

Надеюсь, да.

Кричать некому. Слышно только, как сердце колотится в ушах глухо так, отчаянно. А потом всё медленнее, медленнее…

Глава 9. Возвращение

Глава 9. Возвращение

Тепло. Первое, что я почувствовала, было тепло. Оно растекалось по лицу, по шее, по рукам, сковывало веки, не давая открыть глаза. Где-то далеко, словно сквозь вату, доносился плеск воды. И запах трав, нагретой земли, морской соли.

Я лежала на спине. Затылок утопал в траве. Подо мной была мягкая земля, перемешанная с песком. Не жёсткие нары, не шкура. Вокруг не было ни дыма, ни запаха лука, ни криков Марфы. Тишина. Только ветер шевелил волосы, и где-то далеко кричала чайка.

С трудом, медленно, я разлепила веки. Надо мной не закопчённый потолок, не низкое серое небо с крупой ледяного снега, а чистая голубизна. Летнее, бездонное небо с лёгкими облачками. Солнце светило прямо в глаза, и я зажмурилась снова, но успела заметить краем глаза сверкающую водную гладь.

Море. То самое, с которого всё началось.

Я не шевелилась. Боялась, что если пошевелюсь, всё исчезнет. Или окажется обманом. Ещё одной галлюцинацией, ещё одним слоем этого странного, перевёрнутого мира. Я лежала и слушала своё дыхание. Ровное, спокойное. Не то, когда лёгкие горят от ледяной воды. Просто дыхание.

Пальцы осторожно сжали траву. Я почувствовала упругие, сочные живые стебли, а не прелую солому. Коснулась нагретого песка. Видимо, я скатилась к самой воде, когда падала. Или когда вынырнула из того кошмара…

Волна лизнула мою ногу. Холодная, обжигающая после тепла. Я отдёрнула ступню, и от этого движения тело проснулось окончательно. Заныли локти, защипало ладони, отозвалась тупой болью спина. На губах я ощутила солёные брызги: море поцеловало меня, напомнило, где я. Облизнулась, чувствуя вкус соли и йода.

Медленно, осторожно, чтобы не потревожить ноющие мышцы, я приподнялась на локтях и села.

Внизу, прямо у моих ног, плескалось море. Такое же, как тогда: синее, бескрайнее, с белыми барашками на волнах. Тропинка, по которой я шла вчера… или когда? Она уходила вверх, к деревне. Коттеджный посёлок виднелся на пригорке, белые домики с красными крышами, машины у ворот. Никакого снега. Никакого льда. Никакой полыньи, чёрной, тягучей, готовой проглотить тебя заживо.

Только лето, южное солнце, трава по пояс и море.

Я осмотрела руки. Ладони были исцарапаны, на локтях содрана кожа, запёкшаяся кровь. На коленях синяки. Я провела пальцами по лицу: на скуле ссадина, щиплет. Волосы растрёпаны. В них запутались сухие травинки и песок.

Всё болело. Но это была боль живого человека. Не утопленницы, не той, кто идёт ко дну с судорогой в ноге.

Поднесла руку к голове, проверила: череп цел, волосы сухие, не мокрые. Но ведь я только что… или не только что? Я была под водой. Помнила, как лёд треснул, как вода сомкнулась надо мной, как одежда намокла и потяжелела, потащила вниз. Помнила, как судорога свела ногу, и