Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

И это все, что он думает? Едва ли он потратил хоть секунду на то, чтобы попытаться понять ее.

Но затем он добавляет:

— Должно быть, она чувствует себя здесь в безопасности, раз продолжает сюда возвращаться.

Я уже хочу прищуриться, но вовремя останавливаюсь, сохраняя бесстрастное лицо.

Он прогуливается по классу, разглядывая фотографии на стенах, стопки книг на подоконниках и мраморные бюсты сильных, достойных мужей, какими ему самому никогда не стать. Мне бы хотелось знать, останется ли он здесь на всё лето или смотается, как остальные. Это помогло бы окончательно определиться с планами.

Но спрашивать его о чем-либо я не собираюсь.

— Что это? — он указывает на фарфоровую статуэтку двух мужчин.

Я бросаю на нее взгляд.

— Сенека, философ, — говорю я ему. — И его ученик Нерон.

Он снова изучает скульптуру, криво улыбаясь мне в ответ.

— Нерон не выглядит увлеченным уроком.

Двое мужчин сидят рядом: старый философ на лавке, а Нерон — на чем-то вроде тронного кресла, ссутулившись, нахмурившись и сжав кулаки.

— Еще бы, — отвечаю я Каллуму. — Он думает: «Погоди, вот стану императором...»

«Погоди, вот я вернусь, Йегер».

«Погоди, вот я приберу всё к рукам».

«Погодите...»

— Почему именно она?

— Мне нравится Сенека.

Я ставлю кружку на стол, глядя на философа, который всё еще пытается достучаться до своего ученика, постепенно осознавая всю тщетность попыток.

— Он был мудр, но не идеален. Рим соблазнил его — богатство, власть и положение при будущем императоре. Он один из немногих философов, которых я по-настоящему уважаю, потому что он совершал ошибки, а я не доверяю тем, кто их не делает.

Или тем, кто пытается их прятать.

— И поскольку я тоже учитель, — добавляю я пониженным голосом, опускаясь на стул за столом, — мне нужно напоминание о том, что бывает, когда воспитание оказывается бессильно перед природой.

Я вовсе не ангел и становиться им не собираюсь, но по крайней мере я не банален, не избалован и меня трудно забыть.

Блеск вспыхивает в синих, грозовых глазах Каллума, и я замечаю крошечный шрам в уголке его глаза, прямо над скулой. Мелкий, но я отлично помню, как заставил его кровоточить здесь четыре года назад.

Он медленно идет ко мне, и я позволяю ему приблизиться, не отступая. Я не доставлю ему удовольствия, показывая, что избегаю его.

Но ровно в тот момент, когда он заходит мне за спину — прямо между мной и классной доской, — я замечаю силуэты в обеих дверях моего класса. В ту, что слева от моего стола, и во вторую, через которую я вошел пару минут назад.

Мгновение — и руки Каллума обхватывают мои предплечья, скользят к запястьям и прижимают мои руки к столу.

Я сжимаю кулаки, сопротивляясь, но темные фигуры в проемах надвигаются, а я отказываюсь поворачивать голову, чтобы посмотреть, кто там. Впрочем, и так могу угадать. Майло Прайс. Джером Уотсон. Винсент Ло.

Каллум наклоняется к моему уху:

— Ты прав.

Я исподлобья смотрю прямо перед собой.

— Сенека был соблазнен Римом, — шепчет он мне на ухо. — О, ему там нравилось. Готов поспорить, он обожал патрицианских шлюх, м?

Чувствую, как по венам бежит ярость, но мой пульс частит совсем не так, как час назад на постели миссис Колдвелл. Внезапно я понимаю, что сам не знаю, чего ожидал после долгих лет подготовки к его возвращению, но чертовски рад, что мы не собираемся играть в вежливость.

Каллум продолжает:

— Но его главной ошибкой была попытка уйти. — Его горячее дыхание обжигает мою кожу. — Никто не уходит от Нерона.

Я невольно кривлю губы в усмешке.

— Ты когда-нибудь видел настоящую скульптуру в Мадриде? — спрашивает он меня.

Я снова сжимаю челюсти. Он прекрасно знал, что это за статуя, когда задавал свой чертов вопрос.

— Художник так и не создал ее финальную версию, — говорит он мне. — Это был гипсовый слепок. Впрочем, прекрасный. Настоящий урок того, как передать целые отношения через один лишь язык... тел.

Мой взгляд инстинктивно падает на его пальцы, сжимающие мои запястья.

Целые отношения...

— Дело вовсе не в воспитании или природе, Даллас, — дразнит он меня. — Сенека породил Нерона. Марк Аврелий выпустил на свободу Коммода. Великий царь Давид и его порочное семя. — Его губы касаются моего уха. — Великие мужи производят на свет худших сыновей — и учеников, — потому что, если им не удается выбраться из тени своего учителя, им приходится превзойти его в кошмарах.

И к моему собственному омерзению, по моим рукам пробегают мурашки.

Я никакой не великий муж.

И я не учил тебя всему, что знаю, засранец ты мелкий.

Он втягивает носом воздух, впитывая мой запах.

— Рад тебя видеть.

Отпустив меня, он обходит мой стол, сунув руку в карман, и направляется к выходу.

Но прежде чем он уходит, я бросаю вслед:

— Нерон, может, и приказал Сенеке покончить с собой, — предупреждаю я, — но умереть оказалось не так-то просто.

Каллум поворачивает голову через плечо, и чувство дежавю ударяет меня под дых, заставляя осечься.

Вместо того чтобы ответить новой угрозой, он просто улыбается. Широко. Белые зубы сверкают, как у счастливого ребенка в лавке сладостей.

Да и Нерон пережил своего учителя ненадолго.

— Никогда бы не подумал, что твоего отца окажется проще заставить страдать, — дразню я.

Его глаза весело искрятся.

— Но, Даллас... — шепчет он. — Отец Нерона не был рядом, чтобы его остановить.

Мои легкие судорожно сжимаются, воздуха катастрофически не хватает. Отец Нерона умер, когда тот был ребенком, и он убил свою мать. Мать Каллума умерла, когда он был ребенком, и...

Я с силой сглатываю подступивший к горлу ком. У него есть планы, которые выходят далеко за рамки личных счетов со мной.

Каллум уходит, его шайка исчезает вместе с ним, а я беру свою кофейную чашку и выливаю бурбон прямо в